Путешествие внутрь себя

Зангетсу даже выгнулся в предвкушении. Удивительно, что Ичиго согласился на такой сомнительный жест. Видимо, и в самом деле утомился от всего этого, что готов пойти даже на подобное. Пустой не хотел задумываться об этом, ибо не до того сейчас было. К нему практически никто не прикасался за всю его жизнь, о ласке он знал лишь косвенно, пробуя её на вкус исключительно через призму восприятия тела Куросаки. Поэтому тёплых пальцев под подбородком ждал с горячим нетерпением. Но не дождался. Вместо ласкающих касаний кожу шеи лишь лизнул зябкий поток воздуха. — Вот тебе и пожалуйста… — сказал Зангетсу, со скупой обидой поджав губы. — Нас сюда не только засасывать может, но и выкидывать ко всем чертям. Тем временем Ичиго сидел на своей кровати, потерянно озирался от резкой смены локации и, кажется, думал о том, что его внутренний мир вконец оборзел. В итоге так ничего и не прояснилось. Куросаки улёгся на подушку и закрыл глаза со жгучим желанием просто выспаться, а не отбить себе почки о бетонные стены собственной души. Первые два часа сорок минут это желание исполнялось довольно-таки успешно. Но… Зангетсу сидел на повёрнутом здании, как химера, и буравил взглядом пустовавший флагшток своего соратника. Очевидно, что весельем здесь и не пахло. Однако. Ровно через два часа сорок минут Зангетсу накрыло. Накрыло его чем-то рыжим, кряхтящим и матерящимся, поэтому Пустой не удивился ни капли. — И пока ты здесь барахтаешься, где-то в снегах бедный пингвинёнок хочет встать на лапы, ибо упал. Но безуспешно, — съязвил он, хотя сам пребывал не в лучшей позе. Куросаки мало того, что превратил его в придонную морскую звезду, так ещё и взял на себя роль беспокойного, злобного, отчаявшегося одеяла. — И всё по твоей вине. — Я не виноват, что у него нет колен! — истерически заорал взъерошенный Ичиго практически Пустому в губы. Ками, как же ему всё это надоело. Весь его вид говорил о том, что Куросаки клинически был необходим покой и отдых. Он уже и не заикался о понимании, сочувствии и заботе. Просто минута тишины, просто гарантия безопасности. «Фу, господи, даже вставать не хочется. Так и буду лежать. До первого сопротивления», — своевольно решил Ичиго. Ребристая грудь Пустого была плохой аналогией подушке, но всё же она была. И сейчас любая поверхность, которая имела температуру выше нуля по Цельсию и относительную мягкость, казалась Ичиго невероятно уютной. — На самом деле, у него есть колени, — Пустой расслабленно откинулся затылком на стекло, в котором плыло небо. — Просто они спрятаны в глубине туловища. Ичиго сонно и совершенно безразлично моргнул. — Что?.. — Что «что»?! — в этот раз вопрос был риторический. — Шею чеши! Над ухом провибрировало немного недовольное сонное кряхтение, но Ичиго всё же почесал. Это был первый раз в жизни Зангетсу, когда удовольствие на самом деле стало ощутимым, а не простым налётом чувств, что испарялся через мгновение. Нарастающее блаженство постепенно распирало его изнутри, и с каждым ленивым движением Куросаки нервы оголялись всё больше и всё активнее играли на струнах ощущений. Ичиго тоже, кстати, понравилось. Лучше так, чем сражение насмерть, безусловно. Шея у Зангетсу оказалась на удивление длинной и гибкой. Жилы отчётливо пронизывали плоть под кожей, тонкой и белой, кадык остро врезался в гортань. Почему-то этот вид навевал мысли о том, что так выглядит тело трупа, такое же бескровное и иссушенное. Однако в Пустом бил источник нескончаемой силы, в нём было то самое, с чего начинается жизнь. Эдакая жизнь, которая никогда не рождалась и никогда не умрёт. От касаний ногтями, по идее, должно было проявиться покраснение. Но кожа только потемнела и покрылась лёгкой синевой, будто бумага, на которую нечаянно опрокинули стакан с сильно разбавленным виноградным соком. Ичиго хотел удивиться. Но настолько утомился, что просто не смог этого сделать. Как бы это ни было странно, но прикосновения пришлись по душе обоим. Зангетсу получал удовольствие от тактильного контакта и внимания, Ичиго — от успокаивающей методичности и чувства тепла под пальцами. Он не мог понять: Зангетсу так показывает своё повиновение или просто разрешает себя ласкать до первого укуса, как кот? Пальцы теперь стали не чесать, а гладить, линии движений постепенно удлинялись, перекатываясь от остро выпирающей ключицы к мочке уха. Тот был не против. Даже, можно сказать, за. Глаза закрыты, как во сне, дыхание громче, глубже и чаще, чем следовало бы, и какое-то непозволительное выражение блаженства в чертах лица. Ичиго на секунду показалось, что всё это в его руках. Всё это принадлежит ему: и тонны сжигающей реацу, и пробивное рвение, и сила, и острые скулы, и белые ресницы… Зангетсу был в его руках и не сопротивлялся. Куросаки тревожила назойливая мысль, будто бы его занпакто что-то обязался ему рассказать. Что-то важное… а, неважно. — Поможешь мне забыть об усталости, м? — как-то пьяно и с гранитным спокойствием спросил он, не почувствовав лёгкой улыбки на своих губах. Пустой даже не удосужился открыть глаза. Просто запутал пальцы в рыжих волосах на затылке своего владельца и разрешил снять с себя обе рубахи косоде. То, что произошло дальше, просто произошло. Не было ни причин, ни цели, ни повода. Важные вещи иногда просто случаются. И всё. А искать в произошедшем смысл, или же нет — это уже капризы человеческого разума. Секс с Зангетсу оказался очень… сладким. Ичиго понравилось. Пока он отрывисто вбивался в распластанное под собой тело, ему чудилось, будто реальность постепенно утекает от него и превращается в одно лишь бесконечное небо — без земли, без горизонта, без гравитации. Он тяжело дышал и всё смаргивал эту назойливую галлюцинацию: бескрайний небосвод простирался над его спиной, и сверху, и слева, и справа, отражался от окон повёрнутого небоскрёба, на стене которого они наслаждались друг другом, со всех сторон застилал взгляд лазурью и облаками. И лишь лёгкий мутный налёт пара, оседающий на стекле от жаркого дыхания Зангетсу, когда тот жался щекой к холодному, чтобы немного себя отрезвить, напоминал о том, что они не парят. Зангетсу просто лежал под ним, а Ичиго просто брал его. Ичиго это не казалось странным, не казалось безумным. Что-то обыденное. Да… Он с такими же чувствами сжимает гарду своей чёрной катаны, пробует на вкус чью-то реацу. Лицо напротив тоже не пестрило палитрой эмоций: лишь чуть-чуть разомкнуты губы, немного растомленный вид и легко полуприкрыты веки. Но когда Зангетсу поцеловал его — неизвестно, какие мотивы им двигали, он, видимо, всегда делал только то, что было на уме — Ичиго вдруг почувствовал острое наслаждение. Все тактильные ощущения враз вспыхнули в сознании ослепительным взрывом чувств, желание окончательно затуманило разум под такт тихой музыки — Зангетсу украдкой стонал ему в губы, стонал шёпотом, почти неслышно. Ичиго только теперь смог прочувствовать эту близость особенно чутко. Он суетливо сдёрнул с плеч чёрный балахон косоде, который был в этот момент совершенно не к месту, и покрепче обнял Пустого. Пустой обвил собой его тело: обхватил плечи руками, плотно скрестил лодыжки на пояснице. — Я поцелую тебя… — вот что хотел спросить Ичиго, однако почему-то получилось утверждение. Но Зангетсу молчал и был, кажется, совсем не прочь. Куросаки прекратил на миг движения и припал к его тёплым и мокрым губам. Дальше он попробовал сделать медленнее и слаще. Тягуче, неторопливо налегая на жилистое поджарое тело под собой, Ичиго понял, что вот-вот сойдёт с ума — Зангетсу стонал. Стонал по-настоящему, в блаженстве, широко открывая рот и вытягивая гортанное «Ах». Пот заливал глаза и покрывал кожу жирным блеском испарины. Вокруг всё кружилось в сладком, удушающем мареве. Ичиго падал вновь. Только теперь чувствовал это иначе: если нынешнее падение прекратится, он не ударится, не испытает боли. Он просто разобьётся. Вдребезги. Как хрупкий, прозрачный фужер. Сердцебиение участилось, пульс куда-то заспешил, и Ичиго заспешил вместе с ним. Зангетсу стал выгибаться под ним, мелко дрожать, его пальцы ног сводило от нахлынувшего. Сейчас что-то пело в нём, пело безумно красиво и захватывающе, мельком вырываясь из гортани полувздохами-полустонами, пело на одной ноте с душой Куросаки. Что-то светилось до сумасшествия ярко в этих необычных глазах, полуприкрытых от накатывающего экстаза. Свет был пронизывающий и гипнотизирующий. И всё это оглушало, ослепляло, лишало возможности думать, понимать, защищаться. Причина, как предполагал Зангетсу, не была в усталости. Причина была в нём самом. Это желание единения с хозяином иногда заставляет занпакто ненароком делать странные вещи. Никто из них этого не понимал. Желаний стоит бояться, ведь они могут сбыться. Зангетсу часто смотрел в это ненастоящее однообразное небо и думал о том, что было бы неплохо, если бы счастье падало из облаков, как дождь. В итоге счастье и падало, только потом приходило в дикое бешенство от боли и странности происходящего. Когда их танец заканчивался, они целовались. Музыка отбивала бешеный ритм — она лилась из груди. Это было сердце. Яркие огни слепили и застилали взгляд тысячами цветов и оттенков — это было обезумевшее сознание. Иногда конец бывает настолько ярким и сбивающим от восторга дыхание, что кажется — ничего лучше просто не может произойти. Хочется, чтобы это путешествие внутрь себя не заканчивалось как можно дольше. Хочется продолжения… Небесная лазурь накрывала их, как одеяло. Зангетсу глядел в её глубь, совершенно ни о чём не думая и позволяя ветру смыть со своего голого тела фантомные ожоги прикосновений. Однако поцелуи пекли жаром кожу и пробивались сквозь неё точными красными пятнами. Ичиго спал рядом. Спал так, как не спал очень, очень давно — глубоко, сладко, без снов. Что потом они обязаны были делать, что должны были говорить друг другу, абсолютно никого не интересовало. В принципе, мир как вертелся, так и остался вертеться. Ничего не сдвинуло его с орбиты и не направило в пасть интергалактической чёрной дыры. Изменилось лишь немногое. Ичиго больше не падал вопреки воле. Он приходил по собственному желанию.