Through the past

Господин Арно привык к тюрьмам. Не самый разговорчивый, не самый дружелюбный, а по совести сказать, просто старый холостяк без амбиций, он довольствовался невеликими должностями, обеспечивающими кусок хлеба и койку в тепле. Господин Арно, не имевший волею безалаберных своих родителей ни фамилии, ни определенного происхождения, тем не менее сумел добиться в жизни очень многого: ему было сорок шесть лет, и он был цирюльником, то есть весьма популярным в тюрьмах человеком. Он стриг, брил, делал кровопускания и вырывал больные зубы. За работу с опасными инструментами ему полагалась дополнительная охрана, а за повседневный риск — дополнительная оплата. В целом, ничего особенно плохого в этой работе не было: к заключенным ведь достаточно просто привыкнуть, настроиться, войти в их настроение. Это для людей семейных, добропорядочных подобное общество выглядит пугающим, а когда каждый день засыпаешь и просыпаешься в тюремных стенах, когда ешь с заключенными из одного котла, расспрашиваешь об их нехитрых заботах, кому лишний раз позволишь голову помыть, кому — на денек разрешишь не вставать, отдыхая, а кому и вовсе под шумок предложишь выпить чего покрепче, так и вовсе они казаться начинают такими же людьми, как все вокруг. Пожалуй, даже более благодарными: за стенами тюрьмы за помывку и бритье платили скупо и неохотно, а здесь и жалование шло немалое, и уважение от подопечных было куда больше. Господина Арно в тюрьмах ценили. Слух о нем передавали, так что на новом месте в первый же день было известно, что если обойтись без глупостей, то с новым цирюльником можно хорошо поладить. Удовольствие быть чисто выбритым, избавленным от боли в зубах и — для особенно отличившихся — немного отдохнувшим по строгому распоряжению господина Арно стоило для большинства заключенных того, чтобы говорить вежливо, тихо и почтительно. Тишину и почтительность господин Арно любил. Не любил он шум, женщин, вино и азартные игры, детей, собак и громкие песни. К несчастью, в новом месте назначения были и женщины (содержавшиеся в отдельном флигеле, обслуживаемые повитухой и более никем), вино, громкие песни и азартные игры (как и всегда, шедшие неизменно там, где были стражники вне своих смен), собаки и кошки (подвизающиеся у кухни, постоянно ожидая возможности стянуть самый приличный кусок из похлебки) и дети. Дети были неизбежны, вездесущи и ужасающи, дети прибивались к тюремным дворам, рассчитывая на воссоединение с арестованными родителями, дети рождались у заключенных женщин, детей гнали прочь, но некоторые все равно оставались и становились такой же частью пейзажа, как ожидающие у дверей кухни псы, как ожидающий в маленькой часовне отец Александр, как распевающие похабные песни стражники. Господин Арно не одобрял детей, но поделать ничего не мог: ужасающие, шумные создания, принадлежавшие к мужскому полу, имели такое же право рассчитывать на его услуги, как и любой другой обитатель тюрьмы. И что эти услуги придется оказывать, господин Арно узнал на третий же день своей службы. *** Парнишка застрял на ограде, голося как десяток мартовских котов, рыдая и издавая душераздирающие нечленораздельные вопли. Охранники, утомлённые этой какофонией, к моменту появления цирюльника уже обсуждали, не следует ли им спустить досадную помеху вниз камнями или выстрелами, но, увы, сложилась пренеприятная ситуация: господин Арно был всецело за этот вариант, но предложить его не имел морального права, а субординация требовала от куда более свободных в методах охранников воздержаться от выражения своих идей, пока не выскажется старший по негласному тюремному ранжированию. — Как он туда залез? — только и смог сказать тот, осматривая гладкую стену, весьма удаленную от любых намеков на лестницу. Стражники только переглянулись, пожимая плечами. — Через крышу кухни, видать, мсье. Вон там есть окошко. Эти черти, они где только не шастают, им что стены, что крыши, все равно. Мы давно говорим… — Довольно. С этим к начальнику тюрьмы. Как нам его теперь снимать? Лестница есть? Лестница, конечно, была. Вот буквально вчера она была здесь, а теперь она была в совсем другом месте, а да, её унес плотник, который подновляет крышу в женском корпусе, да так там и оставил, но можно сбегать…, но верещащий мальчишка заходился такими криками, что перспектива терпеть его еще хотя бы пару минут была невыносима… — Господин врач, у вас есть веревка? Вопрос пришелся откуда-то с уровня его пояса. Господин Арно, не заметивший приблизившегося, даже слегка подпрыгнул, поворачиваясь на каблуках: выглядело это не слишком достойно, но уж как есть. Тем более что… ах ты зараза! Мальчишка, смотревший на него снизу вверх, сразу вызвал у господина Арно острейшую неприязнь. Во-первых, он явно был из местных, то есть ребенком преступника, что гарантировало ему наследование преступных наклонностей. Во-вторых, оттенок кожи и разрез его глаз явно указывали для знающего человека на родство с омерзительным для любого цивилизованного человека племенем мануш, иначе называемых синто, и под любым названием остающихся мерзким цыганским отродьем, способным только на воровство и ложь. В-третьих, он имел наглость обратиться напрямую к старшему, не спросив разрешения и не извинившись. Оценив все стороны мальчишки — длинного и тощего, словно помело, с торчащими немытыми волосами — господин Арно вынес для себя вердикт: вот стоит будущий вор и убийца. — Уйди, наглец, не до тебя сейчас, — отмахнулся он и счел было проблему исчерпанной, но не тут-то было. — Смотрите, там у стены есть выступ, — о господи, оно еще и пальцем показывает! — Если один конец веревки сбросить с одной стороны выступа, а ко второму привязать Марка, то вы сможете его быстро спустить оттуда. — О, как же мы до этого не догадались сами! — господин Арно вложил в свой голос весь яд, которым располагал. — Скажи мне, дитя, а как, по-твоему, мы сможем привязать его ко второму концу веревки, когда этот несчастный бьется в истерике и вовсе нас не слышит? В остальном твой план неплох, не могу не признать этого. Что толку в признании, если оно направлено на совершенно непродуманный и неприменимый план? Это признание — сарказм, признание — насмешка. Господин Арно даже не замечает, как переглядываются, перемигиваясь, стражники, и как один из них зачем-то отходит. — Я его привяжу, господин врач, — объясняет отвратительный ребенок. — Глазом моргнуть не успеете, я уже буду там, это же очень легко. Господин Арно открывает рот. Он положительно задыхается от возмущения. Сейчас он выскажет… — Давай, Жавер, одна нога здесь, вторая — там, пока отец Александр тебя не хватился, — кивает стражник, всовывая мальчишке в руки бесформенный сверток. — Мы ждем. Господин Арно закрывает рот. К тому моменту, как его губы смыкаются, мальчишка уже скрывается в дверях кухни, а прежде чем дверь кухни снова закрывается, он уже вылезает из окна над стеной. И тут уж рот можно не закрывать: на высоте больше трех метров мальчишка бежит, как его ровесники обычно бегают по тюремному двору. Пробегая мимо бойницы, он скидывает вниз веревку, даже не замедляясь, пока не оказывается рядом со своим товарищем. Отвешивает ему, не задумываясь, пощечину — и начинает обвязывать веревкой за талию. К тому моменту, как крики затихают, веревка уже на месте, конец её надежно всунут в руки мальчишке, и тот уже балансирует, сидя на краю стены. Стражники натянули веревку, сзади на мальчишку пришелся товарищеский пинок, и в полминуты все было кончено. Оказавшись на земле, источник шума и неприятностей моментально потерял сознание. Ну вот, теперь снимать оттуда второго… Господин Арно даже моргнуть не успел. Мальчишка пробежал дальше, перепрыгнул на крышу сарая, сполз по ней, уцепился за ставень, быстрое движение — и он оказался на земле. Помахал стражникам, развернулся и побежал в сторону часовни. Все его выступление заняло от силы пару минут, включая оставшуюся скрытой от глаз часть событий на кухне. Очевидно: будущее этого юноши было определено. С такими талантами, такой ловкостью, такой явно указывающей на безнравственность внешностью ему прямая дорога была в грабители. Господин Арно не сомневался, что если это когда-нибудь и покинет тюрьму, то только чтобы вернуться в нее снова, от силы через пару месяцев. Вздохнув, он направился к своему клиенту, уже понимая, что легким день не будет. *** К концу недели мальчишки попадались ему на глаза так часто, что пришлось даже выучить их по именам: «эй, ты!» и «тот, тощий» не работали, стоило им собраться в одном месте хотя бы вдвоем. Все они были тощие, наглые и практически неуловимые. Пострадавший давеча Марк, даром, что не произвел приятного впечатления, на практике оказался самым достойным: вежливый, приятный мальчик, с правильными чертами лица и тихим голосом, после помывки он оказался белокожим блондином с серыми глазами, приятным глазу и совершенно не мешающим. Казалось, он мог сидеть, погруженный в свои мысли, не мешая никому, сколь угодно долго. Господин Арно считал самодостаточность и склонность к размышлениям признаком глубокого душевного развития, а потому Марка одобрил и даже позволил ему дополнительные два дня отдыха для лучшего заживления вывиха. С остальными все обстояло куда как более душераздирающе. Шестеро дворовых мальчишек различной степени неприглядности дружили между собой, разбивались на группки, играли, вели себя как обычные дети: отвратительно, но закономерно. Презрение, испытываемое господином Арно к этому виду жизни, нынче было почти ничтожно, поскольку все его силы уходили на презрение куда как более сильное и глубокое. Объект звали Жавером, и ему не было шести лет. Казалось бы, это обстоятельство должно было смягчить любые возможные прегрешения, но в некоторых случаях малый возраст показывает не всю широту перспектив, но один-единственный прямой путь, уходящий прямиком на каторгу. Мать малолетнего чудовища была цыганкой (осуждена на тринадцать лет, осталось семь, год назад спуталась с охранником, родила мертвое дитя и с тех пор не вылезает из тюремной больницы), папашей — уже шесть лет как отправленный на каторгу убийца (доказаны убийства и ограбления восемнадцати человек, два поджога и организация подпольного борделя). Мальчишка, с такой-то наследственностью, не мог быть иным, чем был, но презрению господина Арно это не мешало: глядя на крысу, не думаешь о том, что для своего крысиного рода она совершенно нормальна. Крысеныш, как назло, не давал ни единого повода для осуждения — кроме факта своего существования. Он был невежлив — не больше, чем другие дети его лет; был неопрятен — не больше, чем его товарищи по дворовым играм, если бы другие дети подпускали его к себе, конечно; он был нелюдим — и его сторонились в ответ, он был неразговорчив — и с ним не говорили; он был послушен со старшими — и избегал побоев. Более того, он ухитрился добиться для себя завидного положения: отец Александр, добрая душа, принял цыганенка под свою опеку, за необременительную работу в часовне предоставляя ему стол, кров и даже уроки. Господина Арно коробила одна мысль о том, что пока воспитанный и небезнадежный Марк тратит свое время на кухне, цыганское отродье учится читать и писать. Будь его воля, эту несправедливость стоило бы срочно исправить. Однажды он даже вызвал отца Александра на откровенный разговор о перспективах подрастающего поколения, но вышел после него скорее озадаченный, чем довольный: священник упрямо твердил о каком-то неосознанном стремлении к добру, которое он якобы рассмотрел в своем подопечном. Господин Арно даже после подстрижки и помывки не смог рассмотреть в Жавере ничего, кроме безнадежно неприятной физиономии с неестественно крупными надбровными дугами, торчащим носом и неправильно, лживо-светлой кожей, прятавшей цыганское происхождение. Лишившись торчащих во все стороны спутанных волос, он стал выглядеть даже более неприятным, насколько это вообще было возможно, с нелепыми торчащими ушами и длинной шеей. Он и сам не был уверен, что его отношение к мальчишке полностью оправдано: в этом возрасте у каждого второго нелепые пропорции, торчат уши и нет понимания дисциплины и субординации. За исключением Марка, все тюремные мальчишки были примерно одинаковы, и все, что выделяло из их рядов Жавера — цыганская кровь и что-то бесконечно раздражающее во взгляде. Дурное впечатление можно было бы сгладить вежливой речью и обходительными манерами, но этими сокровищами Жавер не обладал. Количество внимания, которое господин Арно начал против своей воли уделять цыганенку, было для него самого необычным. Люди никогда не казались ему хоть немного интересными, а здесь и вовсе, казалось бы, надо плюнуть и не обращать внимание, но не получалось. Вот воскресная служба: Жавер держится в стороне, не сводя глаз с отца Александра, но в его взгляде не трепет и почтение, а напряженная работа мысли. Его лицо выдает любую возникающую мысль, даже если мысль эта не из тех, которые стоит показывать. Мальчишка неодобрительно морщится, качает головой, шевелит губами —, а иногда кивает, довольно прикрывая глаза, улыбаясь. Особенно когда речь идет о карах господних, казнях и наказаниях. К чему только не тяготеют души, испорченные от рождения… Другие дети сторонятся его. Жавера не увидишь участвующим в играх, смеющимся или затевающим проказы, как подобало бы в этом возрасте. Покончив со своими обязанностями в церкви, он или остается там же, просиживая целыми часами в своем углу, или идет к казармам, где прислуживается и помогает, за что охранники его не гоняют, а иногда и подкармливают. Что странно, он никогда не ходит к женским зданиям: остальные мальчишки, чьи матери находятся так недалеко, уже давно имеют на женской «половине» знакомств больше, чем на мужской, и тратят каждую свободную минуту, пытаясь увидеть лица родных. Жавера бы пускали, его мать считается тяжело больной и через это имеет послабления, но кажется, для этого волчонка родная кровь ничего не значит. Он не болеет — и то хорошо. Пока все другие успевают по два-три раза воспользоваться шансом поваляться пару дней, избегая работы, Жавер не появляется в цирюльне вовсе, кроме банных дней. Их он, в отличие от своих ровесников, не пытается попустить с заслуживающим лучшего применения рвением. Через пару месяцев господин Арно уже знает о нем все, что можно знать о столь юном и ни к чему толком не пристроенном существе. Обычно ему более интересны старшие заключенные: они бывают благодарны, они способны оценить его труд, ради них интересно что-то делать, и не менее интересно их слушать. Он любит истории о том, как причудлива бывает человеческая жизнь, как извилисты пути Провидения, как предсказуема человеческая природа. В конце концов, все сводится к жадности или похоти, различаются только оправдания, которые находят для себя павшие души, осматривая свою жизнь из застенков. Какое оправдание будет находить себе Жавер? Господин Арно уже слышит этот скрипучий мальчишеский голос, с обидой бормочущий «у меня не было выбора», «тюрьма сделала меня таким» и конечно, «чем я заслужил такой путь?» Все они это говорят, рано или поздно. Это не они сделали — судьба сделала с ними. Жертвы обстоятельств. *** В последнюю очередь он хотел сводить с Жавером более близкое знакомство, и был бы счастлив не обнаружить его на пороге своей комнаты за считаные минуты до отбоя. Правда. Иногда для счастья нужно так мало: тихий вечер, спокойный ужин, одиночество и отсутствие самой ненавистной рожи на пороге. — Спрячьте меня, — выдохнула рожа, проскальзывая в комнату угрем. Закрыла за собой дверь. Осмотрелась. — Ей, парень, ты умом тронулся? Пошел прочь, играйте где-нибудь еще. Жавер, словно бы уже успевший забыть, что в комнате находится не один, обернулся на господина Арно. Лицо его было бледно, глаза выделялись как две глубокие ямы. Удивительно некрасивый ребенок… — Пожалуйста. Я все объясню. Только сначала спрячьте меня. Сначала господин Арно решил, что мальчишка хочет упасть на колени. Вместо этого он — действительно, сначала опустившись на одно колено — одним быстрым движением закатился под кровать и застыл. Прежде чем на эту наглость удалось дать хоть какой-то ответ, в дверь постучали снова. — Какого?! — он открыл, и застыл, глядя удивленно на охранника, видимо, недавно принятого: лицо было незнакомым. — Кто тут носится и долбит все время? Спать пора. — Простите, мсье. Я как раз хотел узнать, не стучался ли к вам сейчас кто-нибудь из дворовых мальчишек. — Стучался, — господин Арно недовольно морщится. — Чуть дверь не выбил. Я не открыл. Я хочу спать, и вам, юноша, тоже следует это учитывать, потому что я не имею ни малейшего желания участвовать в этих ваших развлечениях! Доброй ночи! Господин Арно захлопывает дверь прямо в лицо наглецу и опускает засов. Остается рядом с дверью, слушая сначала тишину, а потом удаляющиеся шаги. Подождал еще, нахал такой, постоял. Подслушивал наверняка. Вот ведь ни стыда, ни совести у людей! — Эй, ты, — кивнул он кровати, из-под которой не доносилось ни звука. — Вылезай. Он ушел. С тихим «угу» на свет Божий явилась сперва рука, затем патлатая — вот ведь хорош обрастать, зараза! — голова, а потом и весь остальной Жавер. — Ушел? Хорошо. В конце коридора две лестницы, пока будет искать, потеряет время. Но немного. А мне нужно срочно попасть к начальнику тюрьмы. Господин Арно только вздохнул, поражаясь тому, как наивны бывают люди. — Парень, не тереби серьёзных людей. Ну, прижали тебя в уголке, бывает. Тем более, все равно отбился. Начальство пальцем не пошевелит, даже если они тебя всей ротой оприходуют, пора бы понимать. Ходи аккуратнее, ночуй в церкви… «Расслабься — и будет не так плохо», — вот что надо ему сказать, чтобы было совсем честно. Страшненькая физиономия и наличие рядом куда как более симпатичных объектов берегли парня от подобных нападок раньше, но вот, нашелся какой-то любитель странного. Каковы шансы одного мальчишки отбиться от обладающего всей полнотой власти взрослого мужика, даже не хотелось считать. — Это не то, что вы думаете, — Жавер мотает головой, отросшие волосы бьют по щекам. — Он не того хотел. Он хотел, чтобы я помог устроить побег. Этой ночью. На заре. Я лучше всех знаю местные стены и знаю, где можно закрепить веревку. Он хотел, чтобы я убежал с ними. — И ты что, отказался? Мальчишка кивает. Дважды. — Они меня не догнали. Но скоро поймут, что не нашли, и я не знаю, что сделают. Мне нужно к начальнику тюрьмы. Срочно. Пока они не вернулись. Господин Арно смотрит в окно на двор. Осторожно. Из тени. Со стороны. Видит стражника, изучающего взглядом стену, а потом еще одного, прогуливающегося у ворот. Если то, что мальчишка сказал — правда, он в смертельной опасности… и господин Арно тоже. Вот ведь звереныш. Можно же было по-человечески, как-нибудь… да хотя бы просто, как и ожидалось, принять предложение, устроить побег, окинуть раз и навсегда эти стены, и дать господину Арно выспаться! — Давай обратно. Сиди как мышь. Я что-нибудь соображу. Чтобы попасть к начальнику тюрьмы, нужно пройти внутренний двор. Господин Арно берет одну бритву, прячет её в кармане, собирается с духом — и выходит из комнаты, запирая за собой дверь. Коридор пуст, его шаги разносятся тяжелым эхом, и если кто-нибудь услышит, ему конец, и он даже не знает остальных имен заговорщиков, но возвращаться и спрашивать слишком страшно, и он идет, сжимая в кармане остро наточенную бритву дрожащей рукой. Коридор пуст, шаги разносятся глухо, страшно невыносимо. Здесь никогда не бывает так безлюдно, даже в самые тяжелые дни, когда охрана зевает в караулках… Каждый шаг стоит ему огромных сил — и вместе с тем он не замечает, когда же успел дойти до лестницы. Спуститься — это не ступени во внутренний двор, это натуральное низвержение в ад! Страшно. Страшно. Как же страшно. Стражник у ворот замечает его, машет рукой, идет навстречу. — Хорошей ночи, господин Арно, — кивает он, но «чтобы ты сдох» слышится в словах куда более отчетливо. — Гуляете? — Приходится. Бегают тут… спать не дают. Несколько раз в дверь стучали! Я теперь даже не спать, я теперь есть хочу. Это он хорошо придумал. Кухня в том же здании, что квартира начальника, и подозрительно это не будет… не было бы, если бы этот стражник не смотрел так, словно ему уже и не надо чего-то еще говорить, потому что он уже всех заподозрил, учел и готов обезвредить. Арно не готов к тому, что его сейчас будут обезвреживать, его рука в кармане липкая от пота, бритва точно выскользнет, а чтобы хотя бы ранить ею человека в форме, придётся бить точно в лицо, и что если он не попадет… — Вот он! — орет второй стражник, тычет во что-то пальцем, и господин Арно невольно поворачивает голову. И тихо, ужасно непристойно ругается. Жавер прыгает с одного подоконника на другой, на высоте третьего этажа. Как он туда попал, по почти гладким стенам, непонятно — зато понятно, что деваться ему скоро будет некуда. А еще понятно, что у охранников есть пистолеты… — Совсем распоясались, — заявляет господин Арно, отодвигает плечом стражника и идет к дверям, сам не понимая, откуда храбрость взялась. — Хоть бы он уже сорвался разок, чтобы другого не надо было. Сумасшедший дом, а не тюрьма. Он чувствует их взгляды спиной, но идет, как может спокойно. Он просто туповатый цирюльник, он не хочет ничего знать и не будет никому ни в чем мешать. У него тут своя дорога, и вот, дверь, каменный порожек, тяжелый выдох… и он закрывает её за собой. Со двора доносится выстрел. *** Утро он встречает, сидя у окна на крыше. Жавер лежит на спине, терпеливо позволяя закончить перевязку. Как и всегда, он выбрал самый раздражающий способ попасть в неприятности: увернулся от пули, но упал и сломал ногу. Ничего, кости еще молодые, к концу месяца будет бегать. — Боитесь? — как всегда бестактно спрашивает он, блестяще понимая суть проблемы. — Просто не смотрите вниз. Здесь хватит места для вас. И делали эту крышу на совесть, не обвалится. — Вот еще. Одно случайное движение — и поминай, как звали. Сумасшедшие вы все, что сюда залезаете. Мальчишка прикрывает глаза. Вообще-то, он держится молодцом, особенно с учетом того, как сильно должна болеть нога. Это все упрямство. Да, именно оно. — Здесь не хуже, чем где угодно еще. Даже лучше. Не так пахнет. И нет людей. — И есть постоянный шанс распрощаться со своей шкурой, так? — А где его нет? Все мы в руках Господа, и кому суждено быть повешенным — тот не утонет. — Хорошо тебя отец Александр натаскал, — господин Арно ухмыляется. — Надеешься стать священником? Жавер отрицательно качает головой. — Священник должен понимать людей. Любить их. Быть терпеливым и уметь прощать. У меня нет ничего из этого. Господин Арно испытывает острую, пронзительную злость. — Тогда почему ты служишь в церкви? Отец Александр рассчитывает на тебя. — Отец Александр, — говорит Жавер, стараясь смотреть в никуда. — Имеет связи с Марком. И готовит ему тепленькое местечко в одном из парижских монастырей. Через год его переведут туда, а он переведет своего мальчика следом. На меня он не рассчитывает, он просто учит меня грамоте. — Зачем? — Я узнал про них с Марком. Больше никто не знал, я имею в виду, из мальчиков или из охраны. Из тех, кто мог использовать это знание. Ну и я его вроде как… попросил. То есть, принудил шантажом. Чудно, просто чудно. Чего и следовало ожидать. Господину Арно почему-то даже смешно. — Что потом? Ты же не можешь просто так быть здесь, просто чтобы быть здесь? Это глупый вопрос. Может, еще как может. Даже наверняка. Для многих его ровесников это вообще единственный путь. — Лейтенант Каюжак обещал мне место в его отряде, как только мне будет двенадцать. Я сильный и быстрый. И верный. Теперь они точно знают, что верный. Шесть трупов во внутреннем дворе, один удравший лжеохранник да нарушенный сон нескольких десятков человек — вот цена верности Жавера. Господин Арно все еще сомневается, что вся эта история была на самом деле, слишком далекой и нереальной кажется ночь. Он хочет вернуться, снова пройти по тому коридору, вынуть из кармана бритву, упасть — и долго, долго спать. А вместо зачем-то сидит с мальчишкой, хотя перевязка уже закончена. Скоро сюда кто-нибудь придет, чтобы помочь спустить его вниз, но сейчас кажется, что можно просто уйти. Оставить Жавера наедине с его темными, непонятными мыслями и странной отвагой. Ему вроде как даже не очень больно. Здесь уже ничего не сделаешь. — Почему они пришли к тебе? — спрашивает он вместо. — Это был кто-то из твоих друзей? — Нет, — мальчишка так и не поворачивает голову. Это кажется ужасно, невыносимо дерзким, невероятно злит… — Внутри тюрьмы нет. У них были сообщники снаружи. Вот они меня знали. Там мой отец. Эти слова для любого лишенного семьи мальчишки значат целый мир. Господин Арно знает. Он и сам рано лишился семьи. Как бы ни был его отец безнадежно неудачлив, как бы ни была мать криклива и зла, за возможность увидеть их снова он бы в столь юном возрасте отдал многое. — Почему ты не пошел? Жавер поворачивает голову и смотрит ему в глаза, взгляд у него темный-темный, глубокий, безнадежный. — Он беглый каторжник. И я, если останусь с ним, буду не лучше. Вы знаете, что это за судьба. Вечно бежать, вечно прятаться, оставлять за собой кровь и страдания. И все это чтобы прожить еще пару-тройку дней, а потом заново. Это пустая жизнь. Бессмысленная. Я её не хочу. — Ты был бы с отцом. — Я не знаю его. И её я тоже не знаю. Все, что я о ней помню — голос. «Его рождение навлекло на нас беду», вот что она сказала, и вот чем я горжусь. Мальчик сжимает губы. Знаем мы эту гордость со слезами на глазах. Хотя нет, мы гордые, мы не плачем. Господин Арно смотрит в темные-темные глаза Жавера, совершенно растерянный от всего происходящего. Парень правда не плачет. У него глаза спокойные-спокойные, глубокие, горящие каким-то темным огнем, происхождение которого у него не получается понять. По счастью, Жавер, кажется, не требует к себе особенного внимания, не ищет взглядом одобрения и поддержки. Может, и вовсе не интересуется тем, одобряет ли кто-нибудь его поведение или нет. — Последний вопрос. Ты на крышу-то зачем полез? Я же велел сидеть тихо. — Он бы вас убили, вы знаете. — Это не ответ. Жавер кивает и прикрывает глаза. Аудиенция, чтоб её, окончена. — Спасибо, — говорит господин Арно, хлопает парня по ладони и осторожненько ползет в окно, на твердую лестницу с перилами. Ну его к чертям, этого Жавера. Пусть Каюжак сам разбирается. *** Через три месяца беглого лжеохранника по случайности узнает на улице один из тюремных клерков. Сообщает полиции — и не успевает кончиться день, как накрыта уже вся шайка. По крайней мере, все, что от нее осталось после неудачного побега. Их содержат в другой тюрьме, судят в другом месте, их казнят одного за другим. Господин Арно специально уточняет имена, хотя и так не сомневается: отец Жавера заканчивает свой преступный путь на виселице. А черед пару дней в церковь является надзирательница с женской половины, и Жавера отводят в цирюльню, а потом на похороны, а потом отец Александр рассказывает господину Арно за рюмочкой вина об удивительной красоты женщине, которая приняла христианство и покаялась в грехах, которая умерла оттого, что больше не могла жить без любимого мужа, утратив надежду, которая суть — жизнь. И все это ужасно красиво, но господин Арно никак не может забыть, что вот этот добрый священник развлекается с восьмилетним мальчиком, что эта «добрая женщина» пособничала мужу в устройстве борделя, а в тюрьме первым делом совратила охранника, что муж её совершил больше зла, чем отец Александр — добра, и что все эти смерти стали результатом отказа одного мальчишки от семейных уз. Он чувствует себя отравленным. Всю жизнь господин Арно не очень-то стремился сблизиться с миром, и теперь понимает, что и не стоило. Не хотелось все это знать. Иррационально он сердится на Жавера, который вроде бы ни в чем не виноват, но вокруг него завертелась вся эта грязь, к которой хотелось просто не прикасаться. Он не уходит: тюрьма все еще приятное место. Тихое. Спокойное. После неудачного побега даже самые неприятные задиры не поднимают носа. Господин Арно не собирается «присматривать» ни за кем. Просто иногда мальчишка с ужасающе быстро растущими патлами оказывается у него. Для стрижки и помывки: Жавер никогда не болеет. А еще никогда не жалуется, никогда не подлизывается и никогда не лжет. Господин Арно думает, что из него мог бы когда-нибудь, наверное, все-таки вырасти достойный человек. Но, увы, этого никогда не будет: Каюжак твёрдо намерен забрать мальчика в тюремную охрану.