Through the past

Экипаж трясло, каждый камушек, даже самый маленький, каждая яма и каждый поворот отзывались во всем теле острой болью. Особенно в тех его частях, которыми Эмиль Каюжак, уже три дня как младший лейтенант третьего полка, несущего службу на каменоломнях Кассиса, соприкасался с жестким деревом сидений. Жестким, как вся его жизнь… Столь внезапное понижение в звании не прошло бесследно для его знакомств, связей, состояния — говоря по совести, он потерял все. Вообще все, за исключением форменного комплекта одежды, двух пистолетов, десятка пуль и одного упрямого мальчишки. Эмиль не знал, как расценивать упрямство Жавера. За те пять лет, что он присматривал за мальчиком, меж ними определенно не сложилось тесных отношений. Жавер был сильным, ловким и безоговорочно верным — качества, желательные для любого будущего военного. Он провел всю свою жизнь в лишениях, не знал роскоши и уюта, радовался шансу поспать в казарме как редкой удаче, а главное — ни к кому не привязывался. Ни семейных уз, ни заботы о друзьях, ни душевного трепета, за все эти годы юноша не проявил ни единой искры тепла, ни к кому. Никогда. Естественно, когда в результате весьма некрасивой истории Каюжак был вынужден покидать город, пакуя вещи в отчаянной спешке, он был уверен, что уедет один. Жавер ждал его у экипажа. Бледное лицо, мешковатая куртка, обрезанные волосы — душераздирающее зрелище с узелком в руках. Эмиль обрадовался было тому, что хоть кто-то явился его проводить, но радость быстро сменилась недоумением. Парень твердо решил ехать с ним. А когда Жавер что-то решал, можно было даже не утруждаться спорами. Вздумай Эмиль отказать, с мальчишки сталось бы бежать за экипажем, пока лошади бы не устали. Теперь Жавер спал. Великая сила молодости — умение набираться сил когда угодно, сколь бы ни был замутнен источник. Узкая, дурно оструганная лавка, трясущаяся на каждом ухабе, успешно заменяла мальчику постель. В экипаже не было никого, кроме них двоих — последняя услуга Эмилю от бывших приятелей, — и обе лавки были к их услугам, но сам Каюжак не смыкал глаз, пока мог. Только крайняя степень усталости могла прогнать прочь испытываемое им отчаяние, обеспечив хоть пару часов сна без сновидений. Явь же неизменно сопровождалась размышлениями, полными скорби, тоскливых воспоминаний и нерадостных перспектив. И главное: что он будет делать с мальчишкой? Как вообще это можно себе представить, что, по сути, ссыльный офицер является к месту службы в сопровождении юноши двенадцати лет от роду, с которым не состоит в родстве? Как это будет воспринято? Внешность Жавера — мальчик от природы удивительно, потрясающе некрасив — могла бы защитить от части подозрений, но она же спровоцирует другие, более опасные. Тем более что у Эмиля в самом деле не было никакого внятного описания того, что и зачем он с собой везет. «Это сирота, о котором я забочусь»? Чушь, кто в такое поверит? Он и сам-то, зная себя много лет, не может поверить, что, в самом деле, заботится об оставшемся сиротой мальчишке. Заботится настолько, что, в самом деле, взял его с собой неизвестно куда, лишь бы был под присмотром. И что мальчишка, погубивший из собственной правильности обоих своих родителей, бросился за ним, несмотря на всю эту темную историю. В Кассисе он не знал никого. Не мог, как всю свою жизнь до этого, рассчитывать на связи, знакомства и договоренности по-дружески, за бокалом вина. В конце третьего десятка начинать службу заново — само по себе испытание не из легких, а начинать её с позорным пятном за плечами тяжелее вдвойне. Себя бы вытащить из этого болота, а не обзаводиться… семьей? Нельзя даже сказать, что это его незаконный сын — в тюрьме Жаверу оформили документы, в которых явно указаны имена отца и матери. Не те имена, которыми следовало бы гордиться, и не те, которые хоть немного облегчат его путь в жизни. С внезапным удивлением Эмиль понял, что собственные невзгоды, утраты и трагедии ушли на второй план, освободив место житейским заботам. Вмешательство Жавера в его жизнь было неловким, неумелым, неуместным, но, ей-богу, оказалось к лучшему. Сидя в одиночестве в этом ужасном пустом экипаже, он бы уже выл и бился головой об пол, пытаясь вытряхнуть из нее воспоминания о собственном позоре. Эмиль никогда не был силен духом, с него бы сталось сотворить что-нибудь непоправимое, лишь бы избавить себя от любопытных взглядов, от вечной расплаты, от памяти, да и от самой жизни. Но раз кому-то в мире он еще был настолько нужен, может быть, не все еще потеряно? Острая благодарность, внезапно пронзившая его, была совершенно невыносима. Будь Жавер старше хоть лет на пять, они бы выпили вместе, объявили друг друга друзьями, а то и побратались…, но при всем благородстве и силе своей души, он был еще ребенком, и Эмиль понятия не имел, как выражают благодарность детям. Пораскинув мозгами, он решительным жестом снял дорожный плащ и укрыл спящего мальчика. Не то, чтобы это в самом деле было необходимо: ночь была теплая, Жавер был в хорошей куртке, но требующая выхода благодарность подобными нюансами не интересовалась. *** — …неоднократно получал угрозы расправы от заключенных. Полгода назад мэтр Ринно покинул пост начальника тюрьмы, а его преемник не поощряет присутствия посторонних, и особенно родни заключённых на территории тюрьмы. — …читать, писать, считать. Последний год вел книги учета для отца Марка, вот рекомендация. — …драться? умею. Оружием не владею. Было запрещено. Умею поддерживать в порядке: чистить ружья, точить клинки, все сопутствующее. Работал в тюремной оружейной. — …высоты? Не боюсь, мсье. Каюжак почти завидовал. Отнесясь к нему с презрением и безнадежной обреченностью, мэтр Карбо решил отыграться на привезенном им мальчишке, относительно которого не было никаких распоряжений. Его настрой был самым отвратительным, просто-таки не оставлявшим ни малейшего шанса, и Эмиль в глубине души уже смирился с тем, что Жавер пополнит ряды беспризорников, которых они видели по дороге, стайками передвигающихся по улицам, полуголых и голодных, и уже успел начать обдумывать, куда его пристроить, чтобы все было не так безнадежно — как мальчик начал отвечать. И как! Иных такая манера речи могла бы разгневать: решалась его судьба, парень мог бы хотя бы для виду изобразить трепет и смирение. Эмиль бы на его месте и в его возрасте точно начал заискивать, уговаривать, оказывать старшему всяческое уважение и знаки внимания, принижая себя и ожидая верховного решения. В этой тяжелой ситуации едва ли был выход лучше… Но Жавер точно был не в курсе. И это выглядело достойно. Эмиль даже не мог понять, чему завидует больше: тому, что Жаверу в его неполные тринадцать уже есть, что сказать о себе, или тому, с каким невероятным, природным достоинством он говорил. Казалось бы, уговаривать принять себя на службу для того, кто явно не к месту и кому явно не рады — занятие унизительное, но ему как-то удавалось удержаться над гранью, за которой ради должности унижаются, вымаливают, подлизываются. Смешное, но и достойное зрелище: мальчик двенадцати лет, снизу вверх глядящий в глаза жуткому старику так, словно на самом деле стоит с ним на равных. Вернее, нет. Конечно, нет. Жавер хорошо понимал, кто здесь принимал решения, он просто… Эмиль был зол на себя за то, что не знает слова, которым это правильно описать. Мальчишка не боялся. Точка. Его судьба была предрешена. Здесь тоже была церковь, в конце концов, и там, конечно, были нужны ловкие руки и юные зоркие глаза. — Не скучай, — неожиданно даже для себя самого сказал он, когда двери кабинета мэтра Карбо закрылись за ним. — Я буду тебя навещать. А через пару лет перейдешь к нам. К тому времени я уже обустроюсь, и мы заживем на славу. На какую славу, зачем он вообще несет эту чушь, и откуда взялись «мы», Эмиль понятия не имел. Самому бы пробиться, а тут еще этот прилип. Нахал. Да, в кабинете это все смотрелось очень мило, гордый взгляд и все такое, но, несомненно, старая ворона Карбо просто сорвет злость на старшем, закономерно решив, что мальчишка в своей невоспитанности виноват лишь косвенно. Определенно, ничего хорошего теперь от него ждать не приходилось. — Да, мсье, — сказал Жавер, и почему-то на эти слова злиться захотелось еще сильнее. — Берегите себя. Глядя ему вслед, Эмиль Каюжак разрывался между желанием швырнуть вслед мальчишке что-нибудь очень тяжелое и броситься за ним, чтобы обнять на прощание. *** Жизнь на каменоломнях стала для него категорически невыносимой, но всего в получасе езды Кассис предлагал любому искателю приключений все, чего может пожелать душа: женщин, вино и карты. Будучи от природы одарен умением располагать к себе людей, Эмиль быстро представил свою историю в выгодном свете, оказавшись всего лишь пылким влюбленным, страдающим от гнева излишне бдительного папаши некой прекрасной дамы… и не то, чтобы очень сильно соврал. Просто кое-что не договорил, ну так кто прошлое помянет, как говорится. Неважно, в общем. Не стоит внимания. Важно то, что он, преодолев первое, естественное недоверие к чужаку, стал обрастать приятелями снова. Жизнь словно разделилась на две неравные части: в одной он кутил в Кассисе, проматывая свое невеликое жалование в компании других стражников. В другой была постоянная пыль, забивающая нос и горло, были вонючие истощенные каторжники, разрывающий голову вечный стук молотков и зубил. Он бы возненавидел каменоломни, но сохранялось еще кое-что, что было у него только во время службы. Кое-кто. Им не каждую неделю удавалось обменяться хотя бы парой слов: служба на каторге была не в пример тяжелее службы в тюрьме, а местный святой отец, не привычный к наличию под рукой оравы разновозрастных детей, использовал Жавера как мог. Чаще всего Эмиль видел своего подопечного бегущим через двор — с корзинами, с записками, сопровождая кого-то из старших. Иногда они встречались взглядами, кивали друг другу: «Жив. Цел, » — и каждый продолжал свою службу. Приятелям — естественно, заметившим как новое лицо, так и непрекращающийся обмен взглядами — Эмиль решил рассказать правду, приукрасив её цветистыми оборотами и преувеличениями, что всегда работало. Выходила то ли смешная, то ли трогательная история о несчастном сыне каторжника и благородном офицере, взявшем его под свою опеку, полностью соответствовавшая фактам, и в то же время лживая донельзя. По счастью, от всего рядового состава охраны на каменоломнях угрозы мальчишке можно было не опасаться: он все еще был ужасно нехорош собой, а в городе за скромную мзду свои услуги предлагали жрицы и жрецы любви. По слухам, их же посещал и святой отец, и сам мэтр Карбо. К своему глубокому удивлению, даже по прошествии пары месяцев, Эмиль не был утомлен своей внутренней необходимостью заботиться о «подопечном». Он мог бы забыть, не обращать внимания — благо, Жавер никогда не подходил первым, не проявлял никакой инициативы, и тем более никогда не позволял себе поведения, которое могло быть сочтено признаком привязанности. Сторонний наблюдатель решил бы, что это Каюжак зачем-то навязывает свое общество совершенно не заинтересованному мальчишке. Правда была сложнее. У него ведь никого не было. Ни друзей, ни семьи, а теперь — ни даже ровесников, ведущих такой же образ жизни. Можно было бы сказать, что причиной такому отношению была невероятная чуткость Эмиля, помноженная на его жизненный опыт и умение разбираться в людях, но правда была чуть грубее: он попросту проверил на практике. Пропадал на максимально возможный срок, менялся дежурствами с другими, а потом появился — и прошел мимо Жавера, сделав вид, что не заметил. Дал пройти дежурству, словно случайно оказался рядом со своим мальчиком, словно случайно поймал его взгляд, и окончательно понял, что да. Со своим мальчиком. Со своим нарочито незаинтересованным, напуганным, одиноким и отчаянно нуждающимся в дружеском тепле мальчиком. Больше он экспериментов на живых людях не проводил. Сам ловил Жавера после дежурств, чтобы обменяться парой слов или притащить ему что-нибудь вкусное. Сам уговаривал священника отпустить парня посмотреть город, клятвенно обещая, что вернет его даже более высоконравственным, чем забирал. Сам, к своему глубокому удивлению, шел гулять с ним к морю, а не в кабак: Жавер на минуту оговорился, что никогда раньше не видел моря вблизи, и Эмиль с удивившей его самого легкостью решил, что на кабаки мальчик еще насмотрится, а вот такое море, как здесь, откладывать на как-нибудь потом попросту грешно. Он все никак не мог понять, что такое чувствует. Отшучивался, что исполняет перед воспитанником долг старшего товарища, но сам же был вынужден признать, что этот самый долг слишком уж ярко отзывается в его сердце. *** Стоит жизни войти в колею, и вот, день уже уходит вслед за днем, неделя за неделей, дежурство — отдых — дежурство — отдых, и вот, осматриваясь, с удивлением понимаешь, что прошел уже полный год, да и от второго остался в прошлом немалый кусок. Эмиль никуда не торопился, ему не к чему было стремиться и нечего ждать, роста по службе не предвиделось, о семье или даже содержании постоянной партнерши он при нынешнем своем жаловании не мог и думать, а для личных целей было достаточно койки в бараке и сундука у изголовья. Прошлая жизнь не подавала ни единого знака, сам он бередить былое не хотел… жить в безвременье, делать свою работу, любить продажных женщин, драться на дуэлях — само окружение навязывало ему единственно возможный ритм жизни, единственно возможные удовольствия и немногочисленные новости. Традиционно приятным разнообразием в его жизни выступал Жавер, все такой же упрямый, все такой же неразговорчивый и все такой же лишенный интереса к попойкам и женщинам. Не реже раза в месяц они выбирались вместе на прогулку, чтобы обменяться новостями, которых не было и мыслями, которых не разделяли. Эмиль давно понял, что не знает человека, более на себя непохожего и более далекого в интересах. Жавер говорил о любых проявлениях слабости с презрением, гордился собственной сдержанностью, и кажется, считал личным достоинством намерение посвятить жизнь исключительно служению. В душе Каюжак считал, что парня все-таки сбили с пути истинного священники. Не в том смысле, над которым можно понимающе смеяться, а в самом ужасном: забили ему голову той ерундой, которая помогает выжить несчастным, запертым в монастыри. Что за их пределами эта дотошность и сдержанность ещё никому счастья не принесла, Эмиль не сомневался, но как донести эту мысль до Жавера, не знал. Мальчик, несомненно, был в курсе той неприятной истории, которая и привела их сюда, и едва ли принял бы всерьез предложение Эмиля «расслабиться и узнать больше об удовольствиях мира». Они встречались на час-полтора, все еще не в силах обходиться друг без друга полностью, но с каждым разом чувствуя, как повисает в воздухе какая-то недосказанность, невыраженное недовольство друг другом. В теплые месяцы было легче: можно было избегать разговора, ухнув в относительно не-ледяную воду, а потом обсыхая на солнце. Жавер обожал море, насколько только слова о сильных эмоциях могли быть применимы к этому воплощению сдержанности. В этом они тоже не сходились, но плавать Эмиль умел, и находиться рядом со своим стремительно отдаляющимся воспитанником хотел отчаянно. Над ним посмеивались, но ситуация давно стала привычной. Его называли Папашей и шутили над тем, что, судя по всему, первая жертва его обаяния пала еще почти пятнадцать лет назад. Что было правдой, но к Жаверу, конечно, никак не относилось. *** — Парню скоро четырнадцать, — мэтр Карбо в своей обычной манере проигнорировал приветствие, объяснения, шанс собеседнику осознать реальность и сосредоточиться. — Я решил зачислить его в полк. Хватит прохлаждаться в церкви! Эмиль почувствовал, как ноги начали подкашиваться. Во-первых, он пропустил тринадцатый день рождения Жавера, и уже близится следующий. Во-вторых, старая ворона все-таки смилостивилась и исполнила обещание. В-третьих, его жизнь обещала скоро измениться, и сложно было даже представить, насколько. Мысли метались в голове как встревоженные мухи. Его мальчик — в бараках, с его-то душевной чистотой и высокими идеалами! Да, он мечтал об этом, да, он к этому стремился, но ведь это все от незнания. Этому созданию совершенно неземных ценностей и идеалов предстоит прекратить полу-отшельничество в церкви и ступить на путь, окруженный соблазнами и развратом, столь им презираемыми! Нет, нет, страшно подумать, чем это обернется, но ведь именно об этом Жавер мечтал. Приняв молчание Эмиля за подобающую ситуации сдержанность, мэтр Карбо продолжил говорить. Чем дальше — тем страшнее. Его мальчика уже предупредили! Он уже подписал бумаги! Уже был направлен к интенданту для выдачи подобающего обмундирования! Кошмарно. Ужасно. И от него вот сейчас требуется пойти, встретить и помочь обосноваться. Все рассказать. Все показать. И вообще, выполнить обязанности опекуна. С ума сойти! Эмиль сам не может понять, отчего у него дрожат руки, когда он закрывает за собой дверь кабинета, когда идет по коридору, проходит через внутренний двор, а мысли похожи на торопливых жирных черных мух. И все это бессмысленно. Зачем? Что происходит? И его мальчик выглядит так, словно это все в самом деле — странный сон. В этом возрасте они часто растут непредсказуемо, это правда. Казалось бы, уже есть сформированный парень, патлы клочками во все стороны, брови и уши на все лице как два трагических аккорда, и все это обрамлено бесформенным чем бог послал, потому что мальчишки растут быстро, а здесь, на каменоломне, любая одежда через полдня становится серой и сидящей как каменный мешок. Полтора года Эмиль гулял со своим мальчиком, слушал его, смотрел на него, а теперь вот стоял как дурак и не мог узнать. Хмурое чудовище с вечно спутанными волосами, шаставшее по тюремным стенам как по парку, выплыло из памяти, не выдержало сравнения с тем, во что превратилось, и ушло навсегда. По совести говоря, он уже давно не пренебрегал возможностью причесаться, и вообще-то, не бывает так, что волосы отрастают меньше, чем за месяц. Значит, оно уже так было, и Эмиль уже его таким видел. Наверное, это все форма. Говорят, она облагораживает. Вот как это выглядит, да. А Жавер смотрит вопросительно и совсем немного неуверенно, ему ужасно к лицу светлая рубашка, и даже не скажешь, как раньше, что это лицо уже ничто не спасет. Да что же за наваждение-то! Беда в контрасте. Симпатичные мальчики, вырастающие в милых юношей — дело привычное, красавцы, теряющие всякую прелесть после того, как переломается голос, тоже бывают здесь и там, а вот чтобы наоборот, это и реже и удивляет сильнее. И чудовищно не к месту. Эмиль хлопает Жавера по плечу, широко улыбается, говорит какую-то традиционно-необязательную ерунду, мучительно пытаясь сообразить, что теперь. Его надо отвести в бараки, познакомить со всеми, узнать, кто будет его непосредственным начальником — а, ты только что от него, хорошо — объяснить, как здесь обычно все делается, познакомить с надежными старшими, и конечно, постараться поселить поближе к себе. Последнее — в обязательном порядке, остальное по возможности. Жавер выглядит совершенно спокойным, а у Каюжака трясутся руки и никак не пройдёт острое желание напиться. *** Как и следовало ожидать, все идет прекрасно. Не умея вызывать к себе симпатии обаянием и дружескими попойками, Жавер проявляет фантастические внимание, сосредоточенность и работоспособность. Он не гнушается никакого труда, он всегда согласен подменить товарища, пусть даже и покрывая внеочередные побеги на волю, строго запрещенные уставом. Не выдает своих, не выслуживается перед начальством, и вместе с тем надежен и верен долгу. К нему не проникаются симпатией, но очень скоро сочетание юных лет, горячего энтузиазма и твердой ответственности за свои поступки вызывают к нему расположение старших товарищей. Когда Эмиль первый раз видит своего мальчика в кабаке, шок почти невыносим. К концу вечера он отмечает, что тот едва ли выпил за весь вечер больше одного стакана — чего, не разглядеть, —, а также не проявил интереса ни к дамам, ни к картам. Да, Эмиль не сводит с Жавера глаз весь вечер только чтобы удостовериться, что все в порядке, и этим навлекает на себя насмешки уже своих приятелей, но какая разница! Он научился смеяться. Это выглядит немного неестественно, и нельзя сказать, чтобы улыбка в самом деле красила Жавера хоть немного, но каким-то образом она все-таки меняет его черты, делая их чуть мягче. Глаза, лишенные строгого и гневного блеска, становятся глубокими и даже теплыми, чуть меняется линия губ — и они не выглядят брезгливо поджатыми, как у старика с дурным нравом. Жаверу пятнадцатый год, для него этот полутемный кабак, эта служба в захолустье, эта форма из грубой шерсти — не просто повышение, это еще одна маленькая ступенька на пути наверх из непроглядной тьмы мира, в котором он был рожден. Его негармоничное лицо словно освещается изнутри неуверенным счастьем осознания собственных возможностей, гордостью от собственных успехов, торжеством первого признания. Хотя пора признать: мальчишеская нескладность тоже осталась позади. Красавцем он никогда не будет, но чучело, состоящее из лохм, коленок и ушей, буквально в полгода куда-то делось. Что-то сгладилось, что-то выпрямилось, и ну не то, чтобы от этого нельзя было оторвать взгляд, но и прежнего ужаса уже не вызывает. Хорошо, надо быть откровенным, не так поражает результат, как контраст с тем, что было. Надо быть совсем откровенным: не поражает, а пугает. Потому что как же он, с его характером, с его взглядами — и вдруг без спасительной внешней непривлекательности? Эмиль сам не понимает, что, не отводя взгляда от Жавера, он лишь привлекает к нему внимание. Отвечает невпопад, пренебрегает разговором, а игра не клеится. Он завидует и злится, сам не понимая, кому и за что, и тем более не зная, что сам же делает ситуацию хуже. *** Первый раз он видит их в полдень, стоя на дежурстве под пронзительным ветром, полный ненависти к миру и желания немедленно рухнуть и уснуть. Сначала даже легко решить, что это галлюцинация, спровоцированная утомлением и ознобом: он видит издалека, словно через пелену, что его воспитанник дожидается кого-то у выхода, что этот кто-то подходит, обнимает его, ведет к воротам, оборачивается. Эмиль узнает Пьера: отвратительное существо, то есть приятный собутыльник и хороший приятель, но слишком распущенный и лишенный даже зачатков морали. Наверное, так и чувствует себя папаша, который вдруг обнаружил под окнами драгоценной дочери известного повесу с очевидными намерениями. Вот оно, оказывается, как. А он еще обижался, он еще думал, что вся эта история со ссылкой в захолустье — это чересчур. Да за одну мысль, что кто-то может навредить его мальчику так, как он сам навредил тогда Алессе, хочется удавить потенциальную угрозу. Тем паче, он прекрасно знает, что движет мужчиной в такой ситуации, и это никак нельзя назвать достойными порывами. О, он знает, он сам таким был! Вахта тянется и тянется, ветер бьет, заставляя задыхаться, а глаза слезятся. Ему очень, очень дурно, как телу, так и душе. Он даже не может понять, в чем хуже. Голова кружится, а мысли ходят кругами, и он почему-то чувствует себя жертвой предательства. Конечно, он заболевает. Сам не понимает, как это произошло, но лихорадка набрасывается и овладевает им за считанные часы. Потрясение души добавляет страданий к потрясению тела, он бредит и видит странные сны, в которых он снова дома, с Алессой, он снова творит то же самое, а потом её взгляд темнеет, становясь взглядом Жавера, но почему-то таким же растерянным и опустевшим, и ему кажется, что это уже не сон, это уже в самом деле его мальчик, которого успели обидеть, оскорбить, оставить. Ему кажется, что Жавер рядом, что он о чем-то говорит, что его руки касаются рук Эмиля, что через бред прорывается родной голос, что ему шепчут жалобы, просят защитить, просят помощи. Он еще смел на что-то жаловаться? Эта ссылка, это же вовсе не наказание, это несопоставимо с тем, что он натворил, а в горячечные видения врывается голос Пьера, а потом затихает, сливается с шумом моря. Море. У него в ушах шумит море. Они так любили вместе бывать на берегу… *** Каюжак проводит в постели почти месяц. Жавер в самом деле проводит у него целые вечера: читает вслух, рассказывает новости, делает все, стоит только кивнуть или намекнуть. Он внимателен и сдержанно-встревожен, и на любые расспросы о происходящем говорит так расплывчато, так неопределенно, отвлекаясь, что подозрения Эмиля только крепнут. И это не говоря о том, что когда его приходят навещать сослуживцы, среди них, разумеется, есть Пьер. И он сидит чуть в отдалении, не открывает лишний раз рот и все вертит головой, словно бы основная цель его присутствия — отнюдь не помощь больному другу, но встреча с кем-то, кто все время проводит здесь и недоступен более нигде. Что ж, это успокаивает. Нужно просто держать Жавера при себе, и все будет хорошо. Пьер захаживает все чаще. Разумеется, это он заботится. Ходит один и с друзьями, засиживается допоздна, нашел себе развлечение. Цирк просто. Опера на выезде! Каюжак давно так не ненавидел. Никогда, говоря по совести. Он не может выдержать того, что он здесь, прикованный к кровати, а где-то там этот негодяй только того и ждет, чтобы… Нельзя больше ждать. Надо действовать. Он обдумывает план. Все логично. Все очень здраво. Все выйдет просто замечательно. Он готовится, пользуясь каждой возможностью остаться в одиночестве, он тайком встает, ходит по комнате, он попросил принести в комнату пистолеты: тренироваться в стрельбе нельзя, но можно хотя бы снова приучать руку к их тяжести. Ему придется вернуться к службе, разве нет? Ему обязательно позволят вернуться. То, что он намерен сделать — единственный возможный выход. Они обязательно поймут. Все они. Особенно Жавер. Конечно, он будет сердиться, наверное, поначалу, но потом все наладится. Даже если Эмиля снова вышлют, они уедут вместе, и на новом месте все будет совсем по-новому. Да-да, совсем по-новому. Он столько всего хочет сделать… Но сначала — дело. *** Эмиль все устраивает. Он так настаивает, так просит, что Жавер не находит в себе сил отказать, остается у его, хотя день был тяжелым, и по лицу мальчика просто-таки видно, что он ужасно вымотан. Это просто жестоко, но ничего, потом все снова будет хорошо, совсем-совсем хорошо. Он заранее вылил в кувшин рюмку лауданума, выпрошенную парой дней раньше у полупьяного врача. Тот, скотина, имел наглость утверждать, будто Эмиль уже полностью здоров и только занимает комнату, но сейчас это не важно. Важно то, что Жавер выпил. Что кресло у окна такое удобное, что его глаза слипаются, что не проходит и десяти минут, как мальчик уже крепко спит, утомленный тяжелой службой и добитый снотворным. Все скоро будет хорошо. Эмиль наклоняется к нему, ослабляет воротник и расстегивает манжеты. Не дело это — спать при полном параде, утром будет неприятно. Впрочем, до утра он сто раз успеет вернуться, и когда Жавер проснется, все уже будет хорошо. Все уже будет хорошо. Эмиль одевается. Идет — мир вокруг странно-неустойчив, но он скоро сможет выспаться. Правда скоро, когда его душу перестанут терзать тревоги и сомнения. Когда он будет знать, что все кончилось, чтобы снова начаться. Конечно, он находит Пьера в кабаке. Все идет так, как он и надеялся. Как он планировал. Именно так. Он садится с ними, он смеется, он пьет за их здоровье, потом пьет за собственное выздоровление, потом хохочет и обнимает какую-то девицу, потом объясняет, что Жавер уснул и потому не придет, и пьет за сраженного службой юного друга, и все это время не сводит глаз с Пьера, все еще желая получить опровержение своей теории, но увы: негодяй оживляется при упоминании Жавера, у него масляно блестят глаза, а улыбка ядовитая и злая. Эмиль не вовлекает в это своего мальчика. Плох тот мужчина, кто не сможет защитить объект своей привязанности, не называя его напрямую. Есть сотни способов оскорбить, есть тысячи фраз, после которых не выдержит никакая старая дружба, а уж тем более — краткое знакомство по службе. Они походят через «Эмиль, вы пьяны», «Каюжак, вы больны» к «Сударь, я жду ваших извинений», а потом просто проходят к выходу, и тут же находится удаленное место, и белый от ярости Пьер достает пистолеты, передает их секундантам… Эмиль слышит только шум моря. Пистолет лежит в его руке, рука его не дрожит, где-то совсем недалеко бьется о камни прибой, и скоро все кончится хорошо. Он стреляет. Сейчас все будет хорошо, только пройдет звон в ушах, эхо, словно бы повторяющее звук выстрела, чуть со стороны. Сейчас все будет хорошо. Только он вздохнет поглубже, почему-то тяжело, горячо и тяжело.