Through the past

Господин Шабулье поднес к лицу платок, пытаясь скрыть зевоту. День обещал быть скучным и невыносимым, расплатой за излишне бурный вечер. Давеча граф Англес устраивал прием, на котором, несомненно, должен был присутствовать его столь доверенный секретарь, даже когда вечер затянулся глубоко за пределы приличий. В девятом часу утра господин Шабулье покинул дом своего патрона, а в два у него в приемной уже ожидали вызванные вчера для разбирательства префекты полиции департаментов Ду, Нижние Альпы и Вар. Уже перед началом приема секретарь господина Шабулье — ведь очевидно, что столь занятой господин, независимо от своего собственного ранга, обязан иметь секретаря — сообщил, что вместо префекта из Вара прибыл тюремный надзиратель из самого Тулона. С одной стороны, это было возмутительное пренебрежение обязанностями со стороны префекта, но с другой, относительно дела о беглом рецидивисте человек, непосредственно работающий на каторге, мог сказать больше, чем префект, который оного беглеца, скорее всего, не видел в лицо. Господин Шабулье зевнул снова — даже утренний кофе не помог — приказал секретарю принести еще пару чашек божественного бодрящего напитка и велел звать прибывших. Легче всего было с префектом Ду. Несчастный подтвердил, что означенный преступник — вор и рецидивист Жан Вальжан — никогда не появлялся в Понтарлье либо в других городах департамента, не имел в них известных связей и не, не, не. Получаса хватило, чтобы все вопросы к нему были исчерпаны, достойный муж смог откланяться и направиться в обратный путь. Не в Понтарлье, разумеется, а свою гостиницу, чтобы на следующий день слова явиться в этот же кабинет, но уже выпрашивать и уговаривать. Оставалось двое. Префект департамента Нижние Альпы, где в городе Динь и его окрестностях помянутый Жан Вальжан успел наследить так, что теперь ему была дорога только назад на каторгу, выглядел недовольным и готовым защищаться, не щадя глотки. Это был невысокий мужчина лет пятидесяти, всем своим видом напоминавший бульдога — из тех, кто вцепляется в место, а не в преступника, конечно же. Шабулье давно знал этого типа, ответственного и по-своему верного, а вот его сегодняшнего противника видел впервые. Тот был молод — на первый взгляд, ему сложно было дать хотя бы тридцать лет лет. Узкое лицо с тяжелыми надбровными дугами, выдающимся носом и весьма заметными скулами. Бакенбарды. Неприятный, пронизывающий взгляд, которым смотреть на вышестоящих попросту неприлично. Слишком идеальная осанка, слишком напряженная поза, немного знакомое лицо. Откуда-то Шабулье знал этого юношу. Конечно, он был в Тулоне в прошлом году, но какие обстоятельства могли запечатлеть в его памяти одного из многочисленных надсмотрщиков, практически не имевшего самостоятельной ценности? Или… — Господина Боссэ я знаю. А вы, сударь, сколь я помню, не представились. Господин Шабулье изображает свой самый суровый взгляд. На его взгляд, это действительно вопиюще! — не то, что впервые оказавшийся в его кабинете каторжный надсмотрщик забыл представиться, а то, что под его взглядом на секунду Шабулье в самом деле почувствовал вину за то, что всю ночь провел за вином и картами, а этих троих продержали в его приемной на два часа больше, чем было положено. Ему не нравится чувствовать вину. И единственный человек, кто может его стыдить — сам граф Англес, который не только выше по званию и положению, но и платит за эту привилегию немалые деньги. Молодой человек поднимается из кресла, кланяется, но говорит скупо, словно ему не указали только что на дерзкое и неуместное поведение. Потрясающая невозмутимость — что-то между идиотическим непониманием ситуации и достойным спокойствием человека, уверенного в каждом своем слове. Таких господин Шабулье здесь видит крайне редко, а потом звучит имя — и все становится на свои места. *** Жавер. Интереснейшая биография, конечно. Шабулье сразу вспоминает. Личное дело за номером …, действительно едва-едва за тридцать, карьера начинается с пособничества аресту собственного отца. Продолжение не менее чудесно: тюрьма, рудники, галеры, снова рудники, но уже в новом звании. Верность, отвага, прямодушие, подтвержденные на суше и на море, признанные неоднократно самыми разными людьми. Идеальные рекомендации. Невероятно низкое количество жалоб за все время службы. Увольнение с флота, последовавшее за тремя подряд рапортами о завершении у заключенных срока отбытия наказания. Громкая была история — младший надзиратель ценой карьеры и хлебного места добился освобождения двоих конокрадов, чей срок в самом деле подошел к концу. Шутили, что это единственные преступники во всем французском флоте, для кого стало возможно покинуть галеры не на тот свет. И Тулон, конечно. Годы идеальной службы. Достойная немалого удивления верность долгу. Ни единого случая мздоимства, ни единой попытки закрыть глаза на запрещенные, но традиционно позволяемые заключенным вольности. Следование закону вопреки традициям, нормам и здравому смыслу, не оберегая своих интересов и не интересуясь чувствами других. Жавером по-своему гордились, хотя более неудобного человека ни для руководства, ни для заключенных не было. Каторга всегда подразумевала определенную гибкость подходов, и для кого-то, столь к ней не склонного, вовсе не была лучшим местом. Шабулье слушает, думая о чем-то вдалеке, не глядя на Жавера — почти вовсе не глядя. Отсутствие внимание совсем не мешает тому докладывать. — 24601, Жан Вальжан, отец также Жан Вальжан, мать Жанна Матье, уроженец Бри, первое свое преступление совершил в Фавероле. Кража со взломом. Приговорен к пяти годам каторжных работ, препровожден в Тулон. Первый побег на четвертом году, потом на шестом, на десятом и на тринадцатом. За счет продлений срока наказания в результате побегов, общий срок заключения составил девятнадцать лет. В текущем году он истек, в положенный согласно последнему из приговоров день оному Вальжану была выдана сумма в сто девять франков и пятнадцать су, согласно существующим нормам оплаты труда заключенных. Отмечу, что оный Вальжан выражал недовольство данной суммой, счел её заниженной. Они высоко ценят свой труд, эти каторжники, — Жавер позволил себе презрительную усмешку. — Известно, что, проходя через Грасс, он подрядился на некие работы для местного трактирщика, и так же выражал недовольство суммой оплаты. Достойному человеку пришлось прибегнуть к угрозам, чтобы защитить свое имущество и жизнь. После этого Жан Вальжан покинул департамент Вар, и о его судьбе я не располагаю достоверными сведениями. В дополнение могу сказать лишь, что Жан Вальжан — преступник из породы опаснейших и неисправимых, и его пребывание на свободе, я уверен, не должно продлиться долго. — Да его вообще нельзя было выпускать! — взрывается префект Нижних Альп, чуть ли не подпрыгивая. — Вас что, всему надо учить?! Это не человек, это бешеный пес, это сама суть отвратительного и преступного! Вы должны, должны были задержать его под арестом, пока он не сгнил бы к чертям! Господин Шабулье с интересом смотрит на лицо Жавера. Человек, отдавший завидную карьеру и наживший себе влиятельного врага, чтобы освободить отбывшего срок заключенного, что он скажет теперь? — Я согласен, — кивает Жавер. — С тем, что Жан Вальжан — чудовище, достойное лишь цепей и долгих, тяжелых трудов, но решать его судьбу было не в моей власти, мсье. И не в вашей. Закон утвердил срок, по истечении которого даже самым отвратительным преступникам должен быть дан шанс на новую жизнь, и никто не был вправе у Вальжана этот шанс отнимать. И что самое смешное — он говорит серьезно. Хотя нет, это не смешно, Шабулье вынужден признать, это совсем не смешно. Это чудовищно и прекрасно. Это что-то не из этого мира, что-то потустороннее, незнакомое и неуместное. Речь о каторге, черт возьми! Любой надзиратель расскажет сотню способов спровоцировать заключенного и добавить ему срок — на столько, на сколько потребуется. Так же, как и на галерах любой надсмотрщик знает, как проводить по документам рабов… Каторжников с давно истекшим сроком отбытия, которым закон уже велит давать новый шанс. Закон велит, скажете тоже… Интересно, в Тулоне Жавер так же доконал окружающих, как в свое время на галерах? Шабулье хмыкает. На звук тут же оборачиваются оба спорщика, приходится делать строгое лицо, осаживать их и заказывать концерт «что заключенный 24601 сделал в городе Динь и его окрестностях». Конечно, Шабулье уже в курсе, но в исполнении представителя пострадавшей стороны события обретают просто-таки трагическую окраску. Угрожал трактирщику. Вломился в дом почтенного горожанина. Был схвачен по подозрению в краже — как позже оказалось, ложному. «Наш епископ — воистину святая душа. Не сомневаюсь, он в самом деле подарил нуждающемуся свое серебро, пусть даже и отъявленному преступнику. А как огорчен был его Преосвященство, когда вскрылась эта история с малышом Жерве!». История была проста. Утром Жан Вальжан покинул город Динь, а ближе к вечеру по той же дороге, которой он ушел, прибежал рыдающий мальчишка-трубочист. Единственный свидетель и пострадавший, ограбленный Вальжаном на страшную сумму в сорок су, да еще с угрозами, средь бела дня, недалеко от города! Понятное дело, что для обычного человека, стащить у ребенка монетку — скорее проступок, в отсутствие свидетелей еще и недоказуемый —, но для только что освободившегося каторжника это преступление, рецидив, основание для немедленного ареста и нового суда. Конечно же, в Понтарлье моментально написали, равно как и в несколько небольших городов, лежавших на предполагаемом пути Вальжана, но все было напрасно: каторжник с желтым паспортом пропал бесследно. Господин префект полиции департамента Нижние Альпы умудрился, сказав всю правду, существенно ухудшить свое положение. Так или иначе, а преступника упустили его подчиненные. Шабулье еще помнил, что изначально речь шла о попытке доказать, что ответственность лежит в равной мере на Тулоне — отпустили того, кого не стоило отпускать, Понтарлье — не арестовали того, кого надо, а маленький несчастный Динь - так, просто попал в обстоятельства непреодолимой силы. Шабулье и сам еще утром намеревался возложить всю вину на Тулон: как будто в самом деле не знают, кого отпускать можно, а кого следует попридержать. Есть же общепризнанные истины! Но нет. Доказывать этому человеку с горящими верностью закону глазами, что есть вещи, которые просто не предусмотрены, что закон предполагает, а человек всегда сможет удивить… Шабулье не видит в этом смысла. Каждый хорош на своем месте и в свое время, а Жавер хорош даже явно не на своем месте. Надзиратель на каторге должен быть в меру… гибким, чтобы защищать общество по своему разумению от преступников слишком хитрых, чтобы продлевать свой срок еще больше. Конечно, это сопряжено с определенными… перегибами, которые кто-то может даже назвать злоупотреблениями, но, в конце концов, разве стоит спокойствие и мир в обществе продленного заключения пары-тройки каторжников, виноватых не так сильно, как большинство их собратьев? Господин Шабулье весьма предприимчив. Жавер кажется ему интересным вложением сил и средств, которое нужно всего лишь правильно переместить. Для начала, следует покончить с этой ситуацией: вынести префекту полиции Нижних Альп строгий выговор и велеть бросить все силы на поимку Жана Вальжана. Назначить обоим явиться для доклада — несчастному префекту завтра к трем, Жаверу — к пяти. *** Будучи секретарем, которому в силу огромной занятости самому нужны секретари, господин Шабулье чувствовал определенную близость к миру тех, кто имеет власть и определяет судьбы. Его патрон, министр и префект полиции Парижа, не всегда проявляет себя полным рвения к работе — таким образом, Шабулье, готовый взять на себя любые обязанности, частенько принимает решения, задевающие людей значительно более родовитых и влиятельных. Это, конечно, повлияло в определенной мере на восприятие им мира, собственного места в нем и собственных возможностей: когда в твой кабинет ежедневно заходят с поклонами и униженными просьбами, немудрено счесть такое положение дел естественным и привыкнуть распоряжаться судьбами. Едва ли в этом может быть что-то плохое: по природе своей Шабулье не зол, взятки берет в меру, в распределении благ старается быть справедливым, а личным симпатиям поддается редко. Но в конце концов, что такого в том, чтобы изредка действовать так, как кажется правильным? Шабулье привык считать, что разбирается в людях, и с высоты своего опыта может сказать: ничего более неуместного, чем Жавер-надсмотрщик он в жизни не видел, но одновременно с этим что-то более полезное, чем правильно пристроенный Жавер, он плохо может себе представить. Верность, развитый ум, хорошая реакция, опыт, наблюдательность… К чему хоронить все это в катакомбах Тулонской каторги, когда можно найти юному таланту соответствующее применение. — Вы не думали о службе в полиции, юноша? — спрашивает Шабулье, пока его секретарь разливает чай. Ходить вокруг да около в разговоре с этим прямым во всех смыслах юнцом кажется пока неуместным. — Я подавал прошение в Кассисе, в Марселе и в Тулоне. Первые два были отклонены по возрасту, третье — в силу укомплектованности личного состава. Тулон не так велик, к сожалению. — Я мог бы предложить вам место. Начнете как помощник инспектора в Дине, пока не будет завершено расследование по делу Вальжана. Потом, если вы проявитель себя достойно, я порекомендую вас в другой департамент, подальше от вашего вчерашнего собеседника. Что скажете, мой юный друг? Жавер не опускает глаз, не краснеет и не бросается благодарить. Положительно, приятное разнообразие на общем фоне, но Шабулье чувствует себя даже немного разочарованным. Он не каждый день делает такие подарки, чтобы на них смотрели с подозрением! — Я бесконечно благодарен вам, сударь, но разрешите мне говорить прямо. Я не лучший среди своих коллег, не имею выдающихся достижений и не обладаю душевными достоинствами, которые могли бы привлечь внимание. Честь, которую вы собираетесь оказать мне, несоразмерна моим заслугам. Шабулье просто хочется аплодировать. Ему предложили место мальчика на побегушках при человеке, который будет впадать в ярость при одном звуке его голоса, а он изящно уворачивается тем, что этой чести недостоин! — Работа в полиции, мой юный друг, это не честь, а тяжкое бремя. Сложно даже сравнивать его с вашими прошлыми обязанностями: здесь те, кто преступил закон, не будут поступать к вам связанными и приговоренными. Здесь вы должны будете искать, обезвреживать, доставлять под суд. От вашего решения будет зависеть судьба человека, и вскоре вы должны будете научиться с первого взгляда определять, виновен ли человек перед вами, потому что ценой ваших ошибок будет становиться жизнь. Шабулье осекается, глядя на Жавера почти с тревогой. Глаза молодого человека горят темным, притягивающим пламенем, делая его немного непропорциональное лицо в равной мере красивым и омерзительным. Жутковатое зрелище, от которого даже привычному ко всему Шабулье становится не по себе. Он снова чувствует за собой какую-то неясную вину, хотя сегодня прием начался вопреки обыкновению вовремя… ничего себе! Да парень просто создан для этой работы, если способен заставить второе лицо в парижской полиции искать себе оправдания. — Если вы согласитесь, — продолжает он механически, уже зная ответ, — у вас едва ли будет спокойная жизнь. Пока не дорастете до начальника, не имеет смысла и думать о женитьбе, но я бы советовал вовсе оставить эту мысль. Иные думают, что женатый начальник… — Не стоит, сударь. Я не намерен жениться, обзаводиться детьми и оседать на одном месте. Мне это неинтересно. Шабулье приподнимает бровь и ухмыляется ехидно. — Осторожнее, юноша. Подобную фразу могут расценить как признание в определенных склонностях, о которых не стоит распространяться вслух. Говоря прямо, это единственное объяснение, которое приходит в голову отчаянному нежеланию жениться, так что потрудитесь его опровергнуть… или нет, если уж на то пошло. Какая разница, если на то пошло. Неуставные отношения в последние годы — не такая эпидемия, как раньше, но все еще здесь и рядом. Одним больше — одним меньше, никто и не заметит. — Я вовсе не имею склонности к связям с другими людьми. Я им не нравлюсь. Они не нравятся мне. В своем роде, с миром я нахожусь в состоянии полной взаимности. На первый взгляд, поверить в это сложно. Жавер выглядит… ну да, чуть странно. Немножко непривычный для француза разрез глаз. Выдающийся во всех смыслах нос, чуть слишком большой для некрупного лица. Глубокий взгляд, на дне которого чувствуется что-то странное. Плотно сжатые тонкие губы. Взгляд мечется по лицу, каждая черта которого не выглядит неприятной — и не может зацепиться за что-то, что казалось бы привычным и приятным. Он весь — сочетание небольших черт, не вызывающих симпатии, освещенных изнутри внутренним огнем, который скорее пугает. Шабулье видел, ненадолго, на один взгляд — и испугался. — Я правильно помню, что в вас есть цыганская кровь? — спрашивает он, скорее чтобы что-то говорить, чем в самом деле желая услышать ответ. — Моя мать была цыганкой. Отец — из Каталони. Сложно сказать, каких именно я кровей. Это имеет значение для службы? — Напрямую нет. Но людям всегда приятнее быть рядом с кем-то, похожим на них, а вы не выглядите похожим на обычного француза. — Людям неприятно быть рядом со мной, сударь. Я заметил это еще в детстве. Им тяжело. Мое присутствие вызывает тревогу, напряженность, отторжение. Чаще всего. Исключения можно пересчитать по пальцам. Нет, сударь, если вам нужен кто-то приятный… — Нет-нет. Мне нужен полицейский. А вы, Жавер, не тяготеете ли к обществу… себе подобных? И снова он бледнеет, а глаза сверкают. Это никуда не годится, в самом деле. С такой эмоциональностью и такими бурными реакциями, как он вообще продержался столько времени? — Единственные люди, которых я считаю себе подобными — мои коллеги, верные долгу и закону. Впрочем, и к ним я также не, как вы изволили выразиться, тяготею. Как и к кому-либо еще. Не извольте беспокоиться об этом. И Шабулье с ужасом понимает, что этот юный нахал в самом деле ему нравится. *** Формальности перевода из тулонских каторжных надзирателей в помощники полицейского инспектора в Дине занимают две недели. Шабулье настаивал на том, чтобы Жавер задержался в Париже, но тот, кажется, воспринял всерьез поручение участвовать в деле беглого каторжника Вальжана. Подумать только, бросился вперед, не стараясь задержаться, чтобы заручиться повернее поддержкой новообретенного покровителя, не начал подлизывааться или юлить — дал слово докладывать о грядущих успехах, сухо поблагодарил и отбыл. Шабулье пребывал в полном восторге. Еще никогда за всю его весьма успешную карьеру не было такого: кому-то оказалась просто не нужно его личное расположение! Соглядатаи в Дине и в Тулоне не смогли уличить Жавера ни в торжестве, ни в высокомерии, словно бы тот воспринял свой перевод как нечто совершенно естественное и даже ожидаемое. Это было так прекрасно, что даже не досадно. И текущий его статус оставался загадкой. Технически, Жавер являлся протеже при Шабулье, но практически тот не успел замолвить ни словечка о том, куда и зачем нужно пристроить опекаемого, какие вольности ему позволять, насколько выше оставить жалование. Странно сказать, но кажется, Шабулье впервые осуществил перевод кого-то не в порядке поощрения или наказания, а просто — потому что на новом месте человек выглядел более естественно. А он выглядел. Чувствуя всю эту ситуацию незавершенной, Шабулье присматривал за достижениями Жавера. Даже вызвал его к себе, когда завершилось — естественно, полным провалом — преследование беглого каторжника Жана Вальжана. Ну теперь-то, когда с треском провалено первое же поручение, когда ожидания не оправданы, а планы провалены, Жавер должен был вести себя иначе! Черта с два. Глядя на Шабулье своими темными, пронзительными глазами, он раскладывал по столу отчеты, рисовал планы и схемы, описывал происходившие за эти недели события, и то дело уточнял, считает ли господин Шабулье, что в той ситуации следовало поступить иначе? Господин Шабулье не считал. Допусти Жавер хоть на миг слабость, карьера его была бы кончена, не начавшись. Если бы Шабулье услышал в его голосе хоть мгновение насмешки, хоть намек на попытку оправдаться, хоть на миг не вовремя приподнятую бровь увидел —, но нет! Чертов Жавер в самом деле описывал свои попытки поймать беглеца, последовательно, подробно, и в самом деле хотел, чтобы Шабулье указал ему на ошибку! Наиболее душераздирающим был тот факт, что ошибок он не совершил. Все было сделано правильно. Просто иногда это происходит. Иногда преступники ускользают от закона, иногда справедливость не торжествует, иногда правосудие оказывается посрамлено. И никакие молодые люди, до глубины души тронутые этими событиями, не могут ничего исправить. Он ведь еще и всерьез этим растроган! Шабулье хочет задержать Жавера подольше. Такого с ним в этом тухлом и тесном Париже давно не случалось: чтобы был кто-то, кто в самом деле заинтересован, кто не ноет, не выпрашивает и не требует. Кого, черт возьми, всерьёз трогает и тревожит беглый каторжник не потому, что его поимка даст премию и несколько дней отпуска, а потому, что это беглый каторжник, который опасен для людей! Конечно, Жавер живет не в пустоте. Намеки, подмигивания, комментарии не обходят его стороной, и Шабулье понимает, что вот-вот столкнется с тем, что его юного протеже испортили и научили ныть, уговаривать, выпрашивать. Он думает, что готов. Он еще плохо знает своего мальчика. Жавер приходит к нему, озадаченный, как когда провалил поиски беглеца. Шабулье ужасно нравится, когда у него такое лицо, словно бы мир в очередной раз перешел на бокс, когда речь шла о партии в шахматы. — Мсье, я вынужден задать вопрос, который может показаться бестактным, — Жавер садится только после разрешения, у него идеально прямая спина, он хмурится и сплетает пальцы в замок. Не будь на нем перчаток, Шабулье готов поклясться, он увидел бы белеющие костяшки. — Мне сообщили, что в рамках происходящего я имею перед вами определенные обязательства. Прошу простить мое невежество, ранее у меня не было возможности узнать, каковы корректные действия в ситуации, когда вышестоящее лицо оказывает покровительство. Я недостаточно информирован. Так как информация, получаемая мной от сослуживцев, противоречива, я решил обратиться к вам напрямую, мсье. Какие действия ожидаются от меня в сложившейся ситуации? И Шабулье делает то единственное, что вообще возможно в этот момент: он хохочет в голос. Потому что ну черт же знает что, ну это неподражаемо, этот строгий взгляд, этот деловой голос, словно он за служебными инструкциями пришел! Что прикажете говорить? Гениально. Что ему теперь сказать-то? Денег потребовать? так откуда у него деньги, с его-то званием и опытом? небось, все запасы ушли на обзаведение. Связей? да какие у него могут быть связи, право дело! Былые знакомства, вздыхающие с облегчением, вспоминая об этом кошмаре. Нарушения полномочий? если бы он и умел, что такого может сделать младший офицер, чтобы как-то задеть интересы секретаря министра? Личные услуги? дубль пусто. Ни связей, ни опыта, ни бытовой ловкости. Даже в дела альковные не вовлечь: недостаточно красив. — Никогда не задавай таких вопросов. Хотя нет. Не спрашивать тоже плохо. Ох, и откуда ты такой взялся… — ему ужасно смешно. — Ожидается и в самом деле, что ты будешь знать, что сделать, вернее, знать, что я хочу, чтобы ты сделал. Что ожидается. Глупо, да? Жавер не кивает. Ну да, говорить своему начальнику, что он только что наговорил ерунды — не лучшее решение. — Я занялся твоим делом не потому, что чего-то жду. Но обычно это делают не так. Обычно если кого-то решают продвигать, то потому, что этот человек исключительно верен. Или исключительно полезен. Понимаешь? Жавер кивает. Вот и хорошо. — Я стану исключительно полезен, мсье. И буду исключительно верен. Не беспокойтесь. *** Вся эта история чем дальше — тем страннее. Жавер делает карьеру, которой можно только позавидовать, но вызывает к себе только ненависть. Он дотошен, придирчив, он следует букве и запятой закона, не прощает ошибок никому и не совершает их сам. Стоит у него появиться первым подчиненным, как раскрывается во всей беспощадной красоте его нетерпимость, жестокость и требовательность. Такого легко возненавидеть, и Жавер все время находится на узкой грани между ненавистью и восхищением. Потому что, требуя идеала от других, он подает личный пример. Воздержанность, строгость, дисциплина. Все те качества, которые обычно описываются как «хорошо бы, но» Жавер воплощает в себе и действительно демонстрирует каждый чертов день. С каждым новым отчетом о его прогрессе Шабулье все больше чувствует смесь злости, восхищения и гордости. Это он нашел, это он добился, и это он оказался безнадежно превзойден собственным протеже в тех вопросах, которые сейчас кажутся безнадежно устаревшими. Жавер словно романтический герой, если такие слова можно сказать о полицейском. Не берет взяток, не закрывает глаза на мелкие правонарушения, не боится даже самых бешеных преступников. Постоянное личное участие в задержаниях, презрение к опасности, невероятная отвага. Один с дубинкой против троих с ножами — Жавер, первым вломиться на сходку шайки убийц — Жавер, и иногда это просто как-то слишком. Обычный, среднестатистический офицер полиции боится смерти, боится боли, и на фоне лишенного всяких сомнений Жавера выглядит жалко. Люди редко любят выглядеть жалкими, слабыми и нерешительными. Шабулье знает, что в каждом новом месте службы Жавер становится центром внимания: все ждут, когда же он оступится, когда покажет свою обычную, человеческую, низкую сторону. Обычные полицейские склонны ко круговой поруке, но не в этом случае, и можно не сомневаться, что если Жавер и обзаведется слабостями, об этом узнают моментально и доложат в считанные часы. Время идет, места службы и звания меняются, а самыми страшными пороками полицейского надзирателя Жавера остаются книги и табак. Он имеет наглость даже не пить! Впрочем, однажды Шабулье получает подтверждение того, что это пугающее совершенство от защиты закона все-таки умеет ошибаться. Из Монрейля-Приморского — богатого промышленного города, наверняка полного для полицейского надзирателя тяжелой работы — он присылает письмо, которое можно назвать самое меньшее странным. Утверждает, что, якобы, обнаружил беглого каторжника Жана Вальжана — того, на поиски которого и был переведен из Тулона. И было бы это поводом для радости, если бы парой дней раньше этот самый Вальжан не был арестован в Аррасе. С немалой радостью господин Шабулье написал Жаверу ответ, начинавшийся с «сим извещаю Вас, что Вы сошли с ума», продолжавшийся выражениями искренней тревоги за перетрудившегося полицейского надзирателя и заканчивался приказом немедленно отправляться в Аррас для выступления на суде по делу Вальжана-Шанматье. Что Жавер ошибся — это даже удачно. Во-первых, наш блестящий надзиратель получает щелчок по носу, а во-вторых, в деле Шанматье основными свидетелями все-таки являются такие же каторжники, как и он сам, что существенно ослабляет позиции обвинения. Пролистав еще раз материалы следствия, Шабулье, сказать по совести, так и не нашел подтверждений тому, что Шанматье может быть Жаном Вальжаном. Да, обвинение недурно поспекулировало на всем, что было в доступности: и на былой профессии Вальжана, и на девичьей фамилии его матери, но на беспристрастный взгляд, со страниц протоколов доносился практически крик: «Арестовывать тупоумного старика, укравшего ветку с яблоками — не почетно. То ли дело, схватить беглого каторжника!». Было бы неудивительно, говоря по совести, если бы Жавер начал возмущаться. Начал отрицать. Заявил, что пойманный — не Жан Вальжан. О, как бы они тогда забегали, как бы начали галдеть… Господин Шабулье почти жалеет, что этого не случилось. И, надо признать, чувствует себя немного разочарованным. Совсем чуть-чуть. Сказка кончилась. Жавер умеет ошибаться, выдавать желаемое за действительное и действовать, подчиняясь порыву гнева. На него не нужно ориентироваться. Можно не стыдиться, не дотягивая до его уровня. И вроде как стоило бы выдохнуть, но как же обидно… Обида приходит, обида уходит, а господин Шабулье остается наедине с поступающими из Арраса письмами и все больше ничего не понимает. Сперва ему пишет Жавер. Подтверждает, что Шанматье — и есть беглый Вальжан, посыпает голову пеплом и сообщает о том, что намерен вылететь со службы. Не уйти — вылететь. Потом приходит письмо из Арраса, в каковом сообщают, что в последний день судебного заседания по вопросу Шанматье-Вальжана явился господин Мадлен, мэр Монрейля-Приморского, и явно, недвусмысленно доказал, что Шанматье Жаном Вальжаном не является, потому что Вальжаном является Мадлен, и даже от письма веяло безграничным недоумением. Потом пришло письмо от младшего надзирателя из того самого приморского Монрейля, каковой докладывал, что помещенный под стражу мэр города бежал, расшатав решетку. Полицейский надзиратель из Монфермейля, где означенный Вальжан-Мадлен был замечен в последний раз, да не просто заметил, а выкрал из местного трактира живущую на попечении хозяев девчонку. Круговорот событий вокруг дела Шанматье-Вальжана-Мадлена обрастал все новыми подробностями. Дело затронуло несколько городов и, уже просто не имея выбора, господин Шабулье с разрешения своего патрона объявил полноценную сыскную операцию. Не могло быть никаких сомнений: Жан Вальжан, беглый каторжник, виновный в ограблении с проникновением в жилище (дважды), в ограблении на дороге, в побегах с каторги (четырежды!), в похищении ребенка и в подделке документов, направится в Париж: единственное место, где может затеряться все и всякий. Порядком утомившись всей это перепиской, Шабулье вызвал своего протеже в Париж лично. Довольно прозябать в безвестности. Жавера давно было пора перевести в Париж. Случай просто идеален, а следующий подвернется нескоро.