Рунескрипт

Тино поднимает голову, смотрит в черную заводь неба, чуть искрящуюся мелкими зимними звездами. Смотрит и слушает окружающий мир, наполняется им, и черное мерцание отражается в светлых глазах, росой проступает из них. Тишина. Тишина, безветрие и безумный, пробирающий до нутра холод. Тино улыбается и идет, чуть согнувшись, лесными опушками. Сколько тут снега, рыхлого, гиблого снега, по колено, по пояс? За Тино остаются едва различимые следы, он в своих щегольских городских сапогах проваливается куда меньше широколапой рыси или охотника на коротких лыжах. Ни рысь, ни охотник не умеют просить. Люди, увы, за прошедшие века очень многое забыли. Он же – умеет, и на его просьбу охотно отвечают. Тино скользит в безмолвии леса, как никогда остро ощущая свое одиночество. Как никогда остро ощущая сквозь него свою силу, страшную силу – духа земли Он для себя почти нематериален, он один только дух. Он – тень. Белая тень среди черных стволов, черная тень на белом снегу. Он – один, и это так правильно, всё грядущее, удачи и неудачи, полудни и полночи, жизни и погибели – только его. Тино не боится, страх – удел тех, кому есть, что терять в мире тел и вещей. Ему терять нечего, духу неведом страх. Он кристально прозрачен и чист перед самим собой и своей землей. В нем нет более обиды, досады, сомнений – как и жалости. Как и тепла. Только его цель, только старая сила и звенящий холод. Тино углубляется в чащу, оставляя за собой легкое покачивание веток. Где-то уже близко пульсируют огонечки чужих человеческих жизней. Огонечки, которые он скоро задует. Которые еще немного подпитают тот ад, что все больше и больше открывается на его земле. В ночном зимнем лесу такой нелепой до смешного кажется сама идея – ад огненный. Почему так много людей в нее истово верят… Он бы, пожалуй, не отказался немного поглядеть на эту выдумку поближе, погреться вблизи тех костров. Вот только тут, на Севере, они всегда знали, что ад истинный – он ледяной. Пустыня и ничто, вымораживающая самую человеческую суть. … ну да, знали-то все, но некоторые взяли и будто нарочно забыли, помнить остались только он сам – и Норге. Тино легко качает головой, он редко, почти никогда не зовет младшего из названных братьев по имени. По человеческому имени, оно кажется ему слишком тесным, слишком мелким что ли для того, кого он всегда считал - и считает воплощением не столько страны, сколько истинного Севера, Севера предначального, громадного, не-людского. И как Норге есть для Тино Север, так и Бервальд всегда был Воином. Одна беда – был. Тино горько сглатывает, прикрывает на миг глаза, в которых все не гаснут искры ледяного неба. Он пропустил тот момент, когда в Бервальде что-то сначала потрескалось, поржавело, а потом переломилось оглушительно. Пропустил, и так уж вышло, что война есть, а воина рядом, воина, готового прийти на помощь – нет. Сам он воином никогда не был, зато испокон веков, сколько помнит себя, был Охотником. Был – дыханием леса, шорохом травы под мягкой лапой, паутинкой, щекочущей шею, сырой глиной на крутояре. Был – и не потерял этого, остался собой, не пытаясь выковать из себя хоть что-то. Дерево и кожа очень плохо куются в чужую смерть, зато отлично в нее сплетаются. Тино проверяет, легко ли ходят ножи в ножнах, и кивает удовлетворенно. Охота будет хорошей, охота будет богатой. Пусть добыча – человеческого рода, но так сейчас надо. Так сейчас единственно правильно, если он хочет остаться тем, кем стал за последние несколько десятилетий. Если он хочет не только сохранить свое, но и продемонстрировать остальным, кто есть он и чего он стоит в этом мире. Огонечки ближе, еще ближе, и вот между стволов Тино замечает настоящий огонь маленького костра. Люди посмели разжечь его - люди считают, что находятся на своих позициях, и не ждут, никак не ждут невидимой ледяной смерти. Людей двое, Тино уже слышит их речь, чужую, но понятную, чувствует их запах, особенный, так пахнут солдаты любой армии, и никто более. Он легко и бесшумно достает ножи, делает еще несколько плавных тянущихся шагов по снегу и рысью прыгает из-за дерева. Первый не успевает понять вообще ничего, валится, как подкошенный, с ножом в шее, проходящим сквозь гортань, сквозь артерии и вены, показывающим конец ставшего красным жала. Второй пытается отмахнуться винтовкой, но делает это до странного неловко, точно пьяный, взявший в руки первое попавшееся дреколье. Тино едва заметно морщится и проныривает, просачивается среди неуклюжих движений человека, всаживает нож ему в сердце и точно знает, что не промахнулся. Видит, как прекращается ток жизни, как из яростного белого, оранжевого, желтого оба тела становятся темно-синими, и с трудом отмахивается от этого видения, от картины, предстающей перед особым взором, доступным только не-людям, которому научил его Норге. Тино смотрит на лежащих в снегу людей и почти удивляется самому себе. Снова и снова за эту зиму, снова - что он ничего не чувствует к ним. Ни злости, ни ярости, ни, тем более, сожаления. Он легко качает головой - наверное, Норге был прав, когда предостерегал его от этого шага, от такой охоты и от таких жертв тем силам, чьи имена он сам уже почти забыл. Норге был прав, но это не на землю Норге пришел тот, кто отнял у Тино его Воина, сломав его. Не Норге был под его началом добрую сотню лет, не видя с той стороны ничего, кроме покровительственного и снисходительного равнодушия. Не Норге возвращал земли, которые считал своими - а теперь их снова пытался отобрать тот, кому Тино был согласен уступить в самую последнюю очередь. Или не согласен был уступить вовсе. Тино высвобождает нож из груди убитого солдата, на краткий миг не сдерживает себя, подносит лезвие к лицу и шумно вдыхает пряно-железный, мокрый кровавый дух, идущий от него. Улыбается в лесную темноту и принимается за основное дело, спокойно и обстоятельно, как рабочий на бойне. Срезает одежду, вскрывает мертвому человеку грудь, выпуская в нее кровь из толстых жил. Обмакивает ладонь - и проводит вертикальную полосу на стволе ближайшего дерева. Смотрит несколько секунд, смотрит глубоким неморгающим совиным взором - и тихо начинает петь. Тино поет одно и то же над каждым деревом, поет и чертит, чертит линии, простые и остро-злые. Поет и снова улыбается, иногда покашливая - интересно, помнят ли его названые братья, кроме Норге, что руна - это не только знак, не только буква и колдовская метка. Помнят ли они, что руна - это еще и песнь? Тино поет руну, одну-единственную руну, чем дальше, тем выразительнее и чувственнее. Поет, обращаясь к старым богам, к древним духам, призывает их, просит их силы. Призывает вечный лед, призывает холодную смерть на голову того, кто пришел в его земли, намереваясь забрать часть себе. Злую, зимнюю руну, руну-сосульку, руну-копье, пусть и твердил ему Норге не раз и не два, что нет рун плохих и хороших, есть только цели тех, кто использует руны. Тино поет и рисует до тех пор, пока не иссякает кровь в двух телах, а когда это происходит - просто становится между деревьев и громко хлопает в ладоши, называет руну по имени - и чувствует, всем собой чувствует, как начинает круче забирать мороз, как буквально смерзается на лету дыханье. Он покажет, покажет тому, кто пришел, что такое настоящий холод. Ему и его духу непогоды, что вечно таскается за ним по пятам и по непонятным причинам прозван Морозом. Покажет ему - и покажет всем тем, кто уговаривал Тино не дурить, сдаться заранее, подписать все предложенные бумаги, отдать землю за золото. Покажет, что он умеет сражаться - и умеет помнить то, что почти все забыли. На востоке потихоньку начинает розоветь заря, застенчивая, вся в белых морозных иголках, как юная девушка в пуховой шали. Тино улыбается заре, любовно гладит руну на ближайшем дереве - она стала из багровой искристо белой, из запекшейся крови - чистейшим инеем. Тино знает, даже если он проиграет часть земель - враг все же силен - он никогда не будет побежденным.