А ведь сегодня солнечно

«Идти на работу!» — заявил повторный пищащий сигнал от НИУ, за что был немедленно отключен. Господи, работа! Я подскочила, кажется, выронив долю тяготивших меня мыслей, затолкала извещение в карман плаща, схватила сумку и пулей ретировалась из квартиры. Мутный от пыли воздух ветром ударил в лицо и распахнул полы одежды, стоило только выбраться из насупленного лабиринта коридоров на улицу. Сладковатый запах сразу застрял горечью в горле, но здесь, на нижнем ярусе, это было привычным явлением, и никто уже попросту не обращал внимания, позволяя ему въедаться в ткань и кожу. Самое дешевое жилье в городе служило прекрасным стимулом к этому. Я запахнула плащ и прикрыла шарфом нос, скорее по привычке, чем из необходимости: облачка технического газа бродили по улицам только ранним утром, забиваясь к полудню в щели меж домов и переулки; и торопливо направилась вдоль проезжей части. Довольно странно, что мы всё еще называем эти бесполезные широкие ленты асфальта, стискивающие землю, «проезжей частью», ведь наземным транспортом на нижнем ярусе не пользуется никто, по понятной причине — слишком дорого. Этим атавизмам прежней архитектуры города (говорят, раньше под небом был всего один ярус) давно пытаются найти применение, но, так как ни застроить, ни как-либо еще приспособить их под государственные нужды не представляется возможным, дороги вверили милости граждан. И теперь всякий ребенок только и ждет, когда в весенний сезон их заставят самодельные палатки, вестники ежегодной ярмарки. Созерцание привычных декораций моей жизни, вопреки ожиданиям, не оказало никакого положительного эффекта, а только принесло ощущение отчужденности. Я глядела на родной мир словно сквозь грязное, заляпанное жиром стекло аквариума, из которого должна вынуть не рыбку, а человеческую душу. Нет, к попавшим в программу не относились, как к изгоям. Скорее им сочувствовали, если узнавали о положении дел, но и на всякий случай старались не вставать на пути. Особенно осторожным после очередной рассылки разрешений становились бездомные, и так не отличающиеся особенной открытостью. Привычные глазу бочки, в которых они жгли мусор, чтобы хоть как-то согреться и не есть крыс сырыми, давно пропали с улиц и из-под мостов. Несколько раз я приносила одной группе, бытовавшей у моего дома, еду и медикаменты, но уже больше года не вижу их и не могу сказать, где они. Может, замерзли насмерть прошлой зимой, может, спустились в подземку. В теплую от смрада всевозможной органики пасть, спустя пару кварталов, нырнула и я. Никто не знал точной карты метро. Очень старое, доставшееся нам из эпохи до изобретения альфа-версий НИУ, оно лишь модифицировалось и достраивалось, чтобы при должном охвате города не обвалиться пассажирам на головы. На станциях висели схемы только рабочих веток, но кто знает, что скрывается в недрах этой кровеносной системы нижнего яруса. Толчок в плечо отвлек от мыслей примкнуть к тоннельным беженцам: кишащая будничными серыми лицами толпа всегда здесь. Они и правда куда-то едут или просто делают вид, чтобы согреться и ощутить себя частью социума? Глупая мысль. Конечно, они здесь по нужде. Никто в здравом уме не высунется из дома теперь, после рассылки. Я вглядывалась в протекающие мимо глаза. Знают ли они, что я должна вырвать чью-то жизнь из этого потока? Наверное, знают. Хотите найти самых уставших людей города — спускайтесь на нижний ярус: наименьшее количество работы каждого из живущих здесь – три. Но тем не менее, в заплывших пленкой безразличия глазах иногда мелькали искры беспокойства. Беспокойства за свою жизнь. В толпе всегда было проще всего убить человека, ведь тот не может знать, от кого именно нужно защищаться. И все защищались ото всех. Старались сохранять некоторое свободное пространство вокруг себя, оборачиваться почаще, не упускать из виду подозрительных типов. И как только им удавалось балансировать на этой грани заботы о сохранении своей жизни и усталости от нее же? Загадка человечества. Несущая меня речушка людей, пройдя порог турникета, растеклась по платформе. Я отделилась от нее и, прижавшись к замызганной колонне без капли жалости к плащу, который и без того за свою почтенную жизнь многое вынес, подняла глаза к угнездившейся под потолком голограмме расписания поездов. Еще три минуты. На таком густонаселенном ярусе, за неимением транспортной альтернативы, поезда не могли себе позволить ходить реже. К счастью, наверное. Ведь бегающие туда-сюда вагончики разгоняли воздух, подобно повару, что суетливо размахивает веером над тухлой рыбой в попытке отогнать запашок и приврать насчет свежести покупателю, которому и без того все равно, чем набить желудок перед сменой. Бесшумный, на аэротяге, нужный мне вагончик уже шурша замедлялся у платформы. Выплюнув партию людей, в освободившееся нутро он принял новую, включающую меня, и понес вперед. Прижавшись к холодному поручню виском, я вздохнула и опустила взгляд на завибрировавший НИУ. Сообщение. «Моран, тебя где носит? Кракен освободился, рвет и мечет!» — краткий призыв о помощи от Эрни. За два года, что мы вместе работаем, у нас закрепилось придуманное ею прозвище нашей начальнице — мисс Кернски. «Уже еду» — набрала я ответное сообщение и отключила экран. Пожалуй, на работе лучше не распространяться о моем положении, по крайней мере пока, и пусть для этого придется постараться. Я взглянула на свое отражение в черной зыби окна вагона. Красные глаза намекнули, что будет непросто.