А почему бы и да?

Пов Ромы. Перед глазами мутно. А, может, слишком четко? Время идет слишком медленно, но все так быстро… Смотрю на какого-то человека, но не понимаю, кто это. Меня обнимают и мне очень тепло. Голова трещит, и, словно услышав мои мысли, незнакомый человек прижимает мою голову к своей груди, укрывает чем-то теплым. На несколько секунд мне даже кажется, что я в раю, но низкие мужские голоса мешают мне расслабиться. Я не улавливал смысла, но одна яркая мысль резко вклинивается меж остальных и заполняет собой все.  — Кир! — именно с таким криком я подскочил, вырываясь с чужих рук, но мгновенно падая: одной ноги я словно совсем не чувствовал, но даже этого хватило чтобы я все увидел. До этого я думал, что, когда поезд сбивает человека, он разрывает его в клочья, вокруг появляются фонтаны крови из двух-трех частей разделенного тела, но то, что сейчас я видел, то, что сейчас мужик складывал в черный мешок, не было похоже на кашу, только голова, точнее, большая ее часть, которая осталась с телом. В глазах помутнело. Нет, мне не настолько плохо, чтобы упасть в обморок, но настолько, чтобы непроизвольно заплакать. Я хотел было рвануть к нему, не знаю зачем, мне просто надо было подбежать к нему, просто так надо было, но на лицо опустилась большая ладонь, стало темно и очень тепло. Я так и не узнал кто это, но стало на секунду немного легче, в голове прояснилось и нахлынуло с новой силой. И вот тогда я начал вырываться, кричать, кусаться и плакать в голос. Успокоился я только в больнице, все ссадины мне обработали, а самые сильные, — на руках, — перевязали. Нога тоже оказалась перевязана, вот только эластичным бинтом, а душа связана какой-то невкусной водичкой, которую мне обещали вколоть, если я не выпью. Я все еще дрожал, уже давно перестал плакать, только икал, и меня клонило в сон. Именно в этот момент и зашел Сади. Он выглядел уставшим и крайне подавленным. Присмотревшись к его лицу, я понял, что он тоже плакал: его глаза стали красными и припухли. И тут мне стало по-настоящему стыдно.  — Простите, — я это прошептал. В больнице стояла такая плотная тишина, что мне страшно было ее нарушать, казалось, что это сейчас услышат все и будут недовольны. Они придут сюда, и каждый выскажет это мне в лицо.  — За что? Такому глупому ребенку незачем извиняться предо мной. Пошли, нас уже заждались, — Сади вышел, так и не посмотрев на меня. После его слов меня еще больше стала грызть совесть, мысли заполоняли голову, не давали нормально соображать, и я споткнулся два раза, пока шел до машины милиции, припаркованной возле больницы. Сади говорил с ними о чём-то, но я не слушал, не хотел слушать. В интернате меня встретила нянька, которая сразу стала кричать на меня. Я еле шел, а она все дергала меня за руку, пока мы шли в главный корпус.  — Стой здесь и думай о своем поступке, ублюдок, — она словно выплюнула все эти слова, а когда я поднял на нее глаза, в ее взгляде читалось явное, ничем не скрываемое презрение и ненависть. Она еще раз пихнула меня, уткнув носом в стену, и отошла к креслу. Мне казалось, что это самая длинная, самая насыщенная в моей жизни ночь. Столько всего произошло! Когда утром пришел Сади и повел меня в комнату, я просто упал, едва переступив порог, и погрузился в такую сладкую и долгожданную тьму. Пов Сади. Я конечно злился. Хотя, нет, это чувство сложно назвать злостью, но все равно неприятный осадок все увеличивался в моей душе, пока я занимался делами по происшествию. Это сильно угнетало меня. Когда я вернулся в интернат, на улице светало. Я оказался крайне измотан и зашел в корпус, только чтобы попросить кого-либо подменить меня хоть немного, чтобы я мог поспать, но на меня налетело ЭТО. ЭТО — это наша новая нянька, которая приходит ночь через ночь следить за детьми. Интернатовских, да и, видимо, вообще всех детей она в принципе ненавидела и зачем пришла работать сюда — неизвестно. Буквально на вторую ночь она призналось мне в искренней и безграничной любви, но для меня, человека хоть и не женатого, но полностью отдавшего своё сердце одному единственному человеку, такая связь казалась просто смешной. Но она не опускала руки: задаривала меня ненужными знаками внимания, домашней, но жутко невкусной выпечкой и прочими прелестями поздней подростковой влюбленности.  — Ты представляешь, этот сопляк посмел меня ослушаться! Ну я ему покажу! — девушка буквально вцепилась в меня своими маленькими цепкими ручонками и начала взахлеб тараторить. — Надо было его посильнее! А у тебя, любимый, как дела? Сильно тебя доставали? Ты… — еле оторвав от себя няню, я наконец заметил мальчишку который стоял в углу. Хотя стоял это громко сказано. Рома стоял, опираясь о стену и уткнувшись лбом в угол. Было видно, как его потряхивало то ли от пережитого стресса, то ли от усталости. Я уже не слушал озабоченного лепета девушки. Даже когда я подошел, мальчишка не обратил на меня никакого внимания. Его лицо и все тело стало каким-то слишком белым, молочно-зеленоватым. Когда я окликнул его, то он просто открыл глаза, продолжая стоять и сверлить взглядом стену. Пока я вел его за руку в комнату, то постоянно посматривал на него. Глаза хоть и были открыты, но словно не реагировали ни на свет, ни на что-либо другое, губы оказались такого же молочно-зеленого цвета, а на щеке и шее появились красные следы словно от пощечины и женских ногтей. А на входе в комнату он просто упал. Взял и просто упал. Если бы я не держал его за руку, то он точно бы расшиб себе еще и нос. Маленькое, холодное тело легко поместилось на коленях. Он просто уснул, не выдержал всего этого и уснул. Я знаю кто отвесил ему пощёчину, расцарапал лицо и шею, знаю, что она же и заставила его стоять в углу почти всю ночь. В какую-то секунду мне захотелось подняться и преподать ей свой урок воспитания, но неожиданно для себя я понял, что оставлять этого мальчугана одного будет явно чревато и я лег и просто расслабился, и стал размышлять о своем ближайшем будущем. Мне явно грозит срок. Эти детишки под моей ответственностью, и, когда один из них умер, а второй, пусть и незначительно, но пострадал, меня ждет наказание. Может, даже всплывут все дела с моим специфическим способом воспитания, тогда срок увеличится, не знаю, что тогда будет, как я буду жить без моих любимых деток.  — Господин Сади, пришел опекун Романа Раевского.