Звери

Редкие облезлые кусты перемежались ямами с рыжеватой водой, подернутой радужными пленками; впереди маячил лес, сбоку темнели корпуса заброшенного химзавода, их ряды разбитых слепых окон и покосившийся забор с остатками колючей проволоки. На проволоке, вяло шелестя, висели обрывки пакетов — ветер приносил их невесть откуда вместе с застарелой ацетоновой вонью. Две девушки бодро шли по полузаросшей грунтовке, к счастью, не сильно размокшей после дождя, с этим ароматом свежей сырости и намокшей пыли Мария вдыхала смутно знакомые родные запахи, оглядывалась кругом, вспоминая — здесь она строила шалаш, с той горки каталась зимой, а там, под низко нависшими над водой березками, кажется, впервые встретила Мишу… — Он тебе понравится, Дашка, вот увидишь. Женщина с распущенными светло-русыми волосами, в короткой темной юбке и голубой ветровке выглядела глуповато посреди этого забытого мира давно прошедшего детства, и только удобные туфли на плоской подошве говорили о том, что здесь она не случайный гость. Ее спутница была куда моложе, этакий вчерашний подросток в джинсах и футболке, с короткой мальчишеской стрижкой и живыми темными глазами, и ее с этими местами явно не связывали столь теплые воспоминания. Она все смотрела на мусор, на лужи и грустно шмыгала носом, явно согласилась на эту прогулку только из-за настойчивости сестры. — Маш, долго еще? — Сейчас к речке выйдем, а там уже рукой подать. — Слушай, а что это там за хрен? Кто-то впереди показался из кустов, выпрямился и помахал им рукой. Мария зло выматерилась про себя — незнакомец стоял на самой дороге и, чтобы обойти его, пришлось бы пробираться по траве и зарослям. Но, будучи приличной самоуверенной стервой, в свои тридцать с небольшим успевшей сменить немало мужиков, она была уверена, что сумеет отшить излишне приветливую живность. Уроды и мутанты, сжигать их некому… хотя она, Мария, и сжигала бы, например. С удовольствием. Вообразив себя в нацистской форме возле открытой пылающей топки, женщина только фыркнула под непонимающим взглядом младшей сестренки. — Доброго дня вам, деточки. — Человек-свинья, весь в грязи, стоял возле раскопанной ямы и лениво жевал какие-то корни, поводя вымазанным землей и слюнями рылом. Странное и противоестественное смешение человеческих и звериных пропорций, нескладный толстый урод, он был вполне прямоходячим, но узкие плечи и широкая бочкообразная грудная клетка наводили на мысли о крупном, вставшем на задние ноги кабане. Его белесое, покрытое редкой щетиной брюхо колыхалось внушительной складкой, но не скрывало уродливого кривого члена, пакостным сучком торчащего снизу вверх. Даша увидела эту мужественную подробность и охнула от неожиданности, отшатнулась на другую сторону дороги, ускорив шаг и сделав вид, будто ее вообще здесь нет. — Пошел ты на хуй. — Мария только скривилась от омерзения и собралась пройти мимо, крепко взяв сестру за руку. — Ну что ж вы так… — Расстроился человек-свинья и приблизился, пошел рядом, ничуть не отставая, — А меня Форни зовут. Хороший денечек, не правда ли? — Нахуй пошел, урод. — Раздельно повторила женщина, воинственно подбоченясь. Раньше подобное срабатывало безотказно, мужики, как правило, тушевались и сваливали, но самоуверенная феминистка не учла того, что до ближайшей цивилизации было часа полтора на автобусе, а в этой глуши нравы были совсем иные… как и обитатели. — А вот сейчас я тебе пойду, сука. — Добрый тон, казалось, сдуло ветром, человек-свинья осклабился и что-то нехорошее мелькнуло в его мелких глазах. Уродливая рука, нечто среднее между копытом и клешней, мазнула по куртке, оставив грязный след, Дарья завизжала, а Маша, верно расставив приоритеты, первая кинулась бежать напролом через кусты, дернув сестру за собой. Форни не отставал. Быстрый, как настоящий зверь, иногда он вставал на все четыре конечности, и почти нагонял беглянок, пугая утробным хрюканьем, но, казалось, погоня просто доставляет ему удовольствие. Непривычная к таким забегам, Мария выдохлась первой, захромала от колотья в боку и вдобавок потеряла туфлю, но все это отступило на второй план в сравнении с иррациональным пробирающим страхом, что заставил ее не разбирать дороги и нестись вперед, стараясь только не терять из виду спину сестры. Впервые за много лет она вдруг поняла, что ситуация ей совершенно неподконтрольна и рассчитывать можно только на свои силы, а их у нее было не то, чтобы очень много. На берегу знакомой речки она поскользнулась на гнилых листьях, засыпавших лужу, не удержалась и упала, и смогла только увидеть, как Дашка влетает в воду и вброд начинает переходить протоку, оборачивается. — Беги, дура! Позвони ментам, позвони в ветнадзор, в психушку позвони! Слышишь? Позвони! — Заорала Маша, поднялась с земли, не собираясь продолжать бесполезное уже бегство; яростно дрыгая ногой, стряхнула вторую туфлю, словно это туфля была во всем виновата и обернулась, с видом победительницы глядя на преследователя. Человек-свинья оказался совсем рядом и снова открыл свою мерзкую пасть в пародии на улыбку, стали видны допотопные металлические коронки у него на зубах. — Что вылупился, урод? С тебя сейчас шкуру снимут, у меня друзья в ментуре. — Прошипела женщина, и думала сочинить что-то еще, но вдруг поняла, что слова не действуют. Ничего не действует, перед ней уродливое грязное животное, на морде (или рыле?) которого нет ни единой разумной мысли, и еще от него мерзко воняет, навозом и говном, и черт знает чем еще, потому что стоит эта тварь буквально в нескольких шагах. Маша отшатнулась, когда Форни двинулся к ней, и каждый шаг колыхал его бледное брюхо и заставлял подпрыгивать грязный член с потеком чего-то густого и желтого возле маленькой розовой головки. — Пошел ты… — Выкрикнула она, но как-то неуверенно, страх поднимался волной в груди и душил, и, когда лапа человека-свиньи отвесила ей здоровую оплеуху, внутри словно что-то разорвалось, словно с глаз упала пелена. Воя в ужасе, женщина на четвереньках поползла подальше от него, но, неожиданно подвижный и сильный, кабан ухватил ее за ногу и протащил назад, рывком развернул лицом к себе, оборвав ворот куртки. Она попыталась ударить его в рыло, но Форни спокойно загородился рукой и только усмехнулся, издав утробный звук, очевидно, заменявший ему смех. — Ну и что ты сделаешь? — Он стоял на коленях между ее широко раздвинутых ног, и из пасти у него воняло травой и комбикормом, когда она шевелилась и булькала, издавая непривычные для себя звуки человеческой речи. Одним движением он разорвал замок на машиной куртке, а потом, когда она попыталась заслонить обтянутую одной только блузкой грудь, с явным удовольствием снова ударил, так, что лязгнули зубы, а во рту сделалось солоно и тепло из-за рассаженной губы. — Теперь-то ты что сделаешь? — Не надо. — Выдавила Мария, возясь и пытаясь свести измазанные в грязи и облепленные листьями ноги; он завалил ее как раз в ту же лужу, на которой она поскользнулась и влага стремительно пропитывала одежду на спине. Он словно не замечал, мразливое животное, ему было плевать на грязь, он хотел только извивающегося под ним тела, и его лишь забавляла ее отчаянная попытка удержать юбку руками, когда он играючи задрал ее до самой груди. Женщина скулила. Первобытный страх сдавил глотку и не давал кричать, не давал сопротивляться, все затмевало жуткое осознание того, что, если она не даст ему того, что он хочет, он может вытворить с ней кое-что похуже, потому что здесь и сейчас он действительно может все. — Не надо… — Лепетала записная стерва, сменившая десяток мужиков и раздававшая в блоге советы молодым наивным провинциалкам; плача, она смотрела, как Форни разрывает ее синтетические белые трусики и задыхалась от его мерзкой свинячьей вони, когда твердое щетинистое брюхо накрыло ее и вдавило в землю, а копыта скользнули под колени, вздергивая ее в унизительную и неудобную позу. — Пожалуйста… Толстый скользкий член человека-свиньи слепо тыкался во влагалище, с силой елозил по губам, но, когда попал, наконец, внутрь, Маша забилась от резкой внезапной боли, кажется, что-то закричала, но покрытые белесой щетиной бока и задница кабана быстро заходили между ее широко расставленных ног. Короткий завитый крюком хвостик сладострастно дергался над розовой дыркой ануса с присохшими крошками дерьма. Она задыхалась, рыдала навзрыд от боли и унижения, хватала окровавленным ртом воздух, терпела, надеясь, что все скоро кончится, но проклятая тварь все ездила и ездила на ней, похрюкивая и роняя слюни на шею, несколько капель попали на подбородок и в рот. Мерзость. Мерзость и грязь, и ее трясло не от холода и не от толчков твари, а от жуткого отвращения, от которого хотелось кричать, как от ярости, от которого хотелось вывернуться наизнанку, хотелось выстричь, вырезать, выдрать из себя то, что оно, это животное, осквернило своими прикосновениями, своей похотью, которая в принципе не должна быть видна никому, кроме таких же уродов, плодящихся в темноте, в своих загонах, в своих хлевах среди дерьма и осоловелых равнодушных сородичей. Сухое влагалище взмокло от проникновения и хлюпало, но боль все равно была такая, будто туда всыпали песка. Маша вспомнила, как выглядел член Форни перед тем, как вбурился в ее тело — кривой, с торчащей вбок острой головкой и только похолодела, представив, что это орудие может с ней сотворить. Да, ей было страшно. Страшно, что он оставит в ней свои следы, безумно страшно, что кто-то узнает об этом, об этой позе с беспомощно дергающимися на весу ногами, о белом лоскутке трусиков в траве, о том, как в нее входит этот тошнотворный твердый придаток. Ее буквально тошнило от страха при мысли о том, что он сделает что-то такое, что могут увидеть, что придется рассказывать… она даже не знала, кому — врачу, полицейскому, Дашке, но любой свидетель этого катастрофического позора казался ужасным обвиняющим судьей. Наконец, Форни слез с нее, женщина даже не поняла, когда кончил, отпущенная, перевернулась набок, скуля от боли внизу живота, и, пока она рыдала от унижения и ненависти, корчась в сырых листьях, насильник ушел, утратив к ней всякий интерес. Прошла, наверное, четверть часа, прежде, чем Мария, неловко встав на четвереньки, оперлась о дерево, выпрямилась и кое-как доковыляла до речки, где ее вырвало. Плача и дрожа, она пыталась отмыть от крови и слез лицо, а волосы — от попавшей на них блевотины; стоя на коленях у самой воды, все терла кожу ладонями, стараясь оттереть пропитавшую ее говняно-травяную вонь скотины, и словно не замечала, как по ляжкам течет кровь вперемешку с желтоватой свиной спермой.