Звери

В глубоких сумерках Мария ковыляла по лесу, пытаясь по памяти отыскать знакомую избушку. Женщина, босая и жалкая, походила на отпользованную шалаву, которую ушлый дальнобойщик, не заплатив, выкинул из машины на трассе — кровь потеками засыхала у нее на ногах, скула и губа опухли, а порванная куртка давно утратила свой радостно-голубой цвет. В ее некогда пышных волосах роскошного естественного светло-русого оттенка застряли сухие листья и засохла грязь, руки с обломанными ногтями дрожали, впрочем, дрожала она вся; давно сбившись с пути, Маша только вздрагивала от невнятных шорохов в темнеющих кустах, больше всего она хотела вернуться домой, в безопасность и уют родных стен, и единственным, кто мог бы вывести ее из этого жуткого места, уже не кажущегося таким же ностальгическим и родным, был Мишка. Звать его она не осмеливалась, но и без того знакомые приметы уже раз или два попадались по пути — вот сухое дерево, вот тропинка, полузаросшая и почти неузнаваемая, но изгиб тот же самый. Избушка, мрачная и потемневшая, отыскалась на прежнем месте. Свет не горел в тусклых окнах, а приоткрытая дверь поскрипывала на ветру, и неожиданный испуг пригвоздил к месту, простая мысль о том, что медведя может и не оказаться там, что он мог давным-давно куда-то переселиться и забросить старое жилье… кажется, животные так не делают, но ведь он… не такой, он ведь необычный, ее Мишка. В сомнениях и желании убедиться или опровергнуть свои догадки, Мария подошла, поднялась по скрипящему крыльцу и осторожно тронула дверь, распахивая ее. В нос ударил запах — густой, затхлый, запах старого дома, плесени и отсыревшей бумаги и еще, вместе с ним, запах зверя, знакомый и одновременно какой-то странный дух шерсти, шкур, гнили. Раздавшийся низкий рык пробрал ее до озноба, а в непроглядном мраке загорелись глаза с желтовато-зеленым отливом. — Миша, Миша, это я, ты что? Я Маша, помнишь? — Он отпрянула, когда к ней двинулась темная туша, неразличимая в темноте, но не побежала, зачем бежать, когда это существо было знакомо и его присутствие, вроде бы, обещало защиту и спасение? Он был огромен. Стоя на четырех лапах, медведь касался мордой ее лица, щекотал усами щеку, принюхивался, осматривал, будто бы от близорукости вплотную приблизив косматую здоровенную башку. Он внимательно обследовал носом ее волосы и куртку, мазнул мордой по ногам и отступил назад, вглубь избушки, но по-прежнему ничего не говорил. Решив, что он пропускает ее внутрь, Мария поспешила войти, захлопнула дверь и закрыла ее на крючок, сделанный из длинного загнутого гвоздя — и годы спустя он оставался на старом месте. — Мишка, а где у тебя тут свет? — Спросила она, застыв на пороге и не зная, куда идти, в ответ донеслось сопение и непонятные шорохи, но немыслимое облегчение сделало ее совершенно беспечной, — Мишка? Снова показались светящиеся глаза — он повернулся к ней, но теперь за его горбатой холкой проступали синие очертания окон, и, удивленная холодной встречей, женщина замялась в недоумении, но, сочтя это незначительной деталью, принялась рассказывать: — Ты знаешь, я с сестрой сюда шла, но на нас напала одна тварь, и Дашка убежала. Ты знаешь, здесь есть свинья… Медведь зарычал. Страшно, громко и очень зло, как будто одного упоминания о Форни хватило, чтобы ввергнуть его в бешенство. Мария осеклась и попятилась, но не успела больше ничего, потому что когтистая лапа приподнявшегося на задние лапы зверя вцепилась в куртку и поволокла куда-то в сторону, вбок. — Ай, ты что? .. Мишка, ты что делаешь? Вот теперь она начала бояться, теперь ее пробрал ужас положения, куда более безвыходного, чем каких-то десять минут назад. Он швырнул ее в угол, на что-то мягкое, складки впились в колени, под пальцами одновременно оказалась какая-то ткань и что-то похожее на мех — пошарив рукой, Маша поняла, что это и есть содранная шкура какого-то животного, а рядом… рядом чья-то одежда, целый ком одежды, карманы, пуговицы, воротник уголком… Над головой раздалось сиплое пыхтение и она вдруг задрожала, отползая к самой стене. Он не носит одежду. Он никогда не носил одежду, откуда это… Оттуда. — Миша? Перестань, ты меня пугаешь. Прекрати! Новый рык в ответ, как будто он совершенно отвык разговаривать. Лапа — теперь она сумела рассмотреть движение в темноте, протянулась к ней, к ее лицу, ухватив за затылок и едва не оборвав когтями ухо и Маша закричала, чувствуя, как по шее полилась кровь, вцепилась в густую грубую шерсть. Медведь швырнул ее на пол и, сопя, принялся рвать куртку, ей сначала показалось, что он пытается ее укусить, лишь когда по руке прошлись когти, а шов затрещал, расходясь, стало понятно, что и он… тоже. Снова заныло в паху, болезненно и страшно, без тени желания или возбуждения. — Миша, не надо, Миша, я сейчас сама разденусь, не надо… — Запричитала она, когда плотная синтетика впилась в тело от его рывков, и дрожащими руками принялась снимать изорванные лоскуты, стянула через голову блузку, на юбке задержалась, но, почувствовав сильный тычок мордой в колени, расстегнула и ее, возясь, стянула вниз. Обреченно она застыла на полу, и в голове нашлось совсем немного здравых мыслей, все вытеснял ужас перед тем, что сейчас опять будет — после изнасилования Форни секс казался исключительно чем-то мерзким, мерзким ей казалось и собственное тело, испачканное, пробитое грязным членом человека-свиньи, и эта грязь, эта боль, она все еще там, в ней. Еще ничего в своей жизни она так сильно не хотела предотвратить, остановить, но неожиданно теплое звериное дыхание коснулось грудей, кожу защекотали его усы, а потом широко прошелся язык, неожиданно мягкий, даже нежный. И, пока зверь вылизывал ей голую грудь, женщина успокаивалась, потом задрожала вновь, уже от того, что он тыкался носом в ее соски, вставшие торчком, осторожно брал их в пасть, едва-едва сжимая передними зубами. Она несмело гладила его по голове, смутно чувствуя себя обязанной за эту успокаивающую необычную ласку и все еще боясь, что он опять зарычит, все гладила, а потом медведь начал вылизывать ей живот, спустился ниже, ткнувшись мордой в волосы на лобке. Она сидела на полу и, поддаваясь, развела колени, потом, когда поняла, что ему неудобно, легла, пугливо убирая голые ноги от его лохматых боков, словно пыталась отвязаться от мысли о том, что ее сейчас вылизывает и собирается поиметь простое животное. Страх почти прошел, было только немного больно, когда язык касался тех мест, где ублюдок Форни оставил ей синяки, и Маша ерзала и отстранялась, и кусала губы от стыда за то, что старый друг с такой лаской дотрагивается до нее там, куда тыкался отросток вонючей свиньи, перебирает ее набухшие губы, осторожно и неглубоко проникает, и это ни в какое сравнение не идет с тем, что вытворял насильник. Но и стыд, и странное стеснение не помешали ей получать удовольствие и течь, и ласкать себе грудь в приятном нетерпении. Трогать медведя за член и уж тем более пытаться ответить ему взаимностью Мария не собиралась и близко, ей, собственно, было все равно, что он там делает и почему сопит — убедившись в безопасности своего положения, она убеждала себя, что все в порядке и скоро она вернется домой. Дашка, наверное, уже давно дома… сука, убежала и бросила ее. Мелкая дрянь, чего только пришлось натерпеться из-за нее… Теплый язык в последний раз прошелся по ее промежности, зверь надвинулся на нее и, томясь от нетерпения, женщина шире раздвинула ноги, потянулась рукой, чтобы направить в себя коснувшееся ее твердое и горячее орудие, но, нащупав его, вздрогнула. Член медведя был не просто большим, он был огромным — могучий, покрытый шерстью ствол длиной почти с предплечье, лысая скользкая от смазки широкая головка необъятных размеров, шириной, наверное, с ее кулак. Маша похолодела, а он не собирался ждать, он уже в нетерпении елозил по ней и сам нашел столь тщательно подготовленную щель раньше, чем она успела что-то сделать. Косматая лапа небрежно прижала ее к полу, оцарапав когтями и медведь, ухнув, втолкнулся, целиком заполнив ее собой. — Мишенька, осторожней, ты же большой. — Зашептала Мария, хватаясь за нависшую над ней шерсть, но в ответ только шершавая лапа тронула грудь, провела, словно в неумелом подражании человеческой ласке и она даже на миг успокоилась, по краю сознания мелькнула нелепо восторженная мысль, что в нее так мощно не проникал еще ни один мужчина, но в следующий момент зверь поддал ей еще раз. Тупая боль в растянутом влагалище мгновенно стала нестерпимой, член вколотился в нее, словно таран, окатив внутренности волной жара и заставив отчаянный крик исторгнуться из перекошенного рта. Вот теперь ей стало страшно, и больно, так, как не было еще ни разу в жизни. Он уже порвал ей все внутри, и с размаху долбил в то же самое место снова и снова, с жутким чавкающим звуком, который она отчетливо слышала. Все, что происходило раньше, какие-то глупые неприятности, опасения и заботы — все это оказалось сущей ерундой в сравнении с тем, что она переживала сейчас, животный ужас и упрямое, тупое инстинктивное желание жить. Вырваться любой ценой. Маша вопила и извивалась, драла ему мех, пыталась дотянуться зубами, лишь бы он прекратил, лишь бы остановился, в конце концов, ей даже удалось соскочить с огромного члена и кинуться туда, где, она помнила, была дверь, но ноги подкосились, она упала и зверь поволок ее обратно, ухватив за волосы. Между ног лился настоящий поток, когда медведь снова пристраивался к ней, так и держа за волосы. И в тот момент, обеими руками цепляясь за его лапу, грозящую ободрать ей скальп, Маша думала только о том, как хочет жить. И еще что ей нельзя дать ему снова войти в себя, этому мерзкому похотливому нечеловеку, этой твари, которая спала в своем логове среди обрывков одежды ее предшественниц, этой мерзости, которая изувечила ее, из-за которой ей так больно, что дыхание рвется из груди пополам со стонами, а в холодном воздухе медно воняет кровью, и этот запах забивает даже стылую звериную и сырую вонь его обиталища. Изворачиваясь, она несколько раз не давала зверю снова воткнуть член и, злясь, тот рычал, скользя мокрой головкой по подставленным бедрам, но потом ухватил ее свободной лапой выше колена, прижал к полу, навалился и без труда вскользнул, продолжил трахать, мстительно и резко, а Маша только завыла от боли и своего поражения. Она материлась сквозь льющиеся слезы, отчаянно и хрипло, всхлипывая и задыхаясь, колотясь головой об доски, когда напор медведя прижал ее к самой стене, а потом он кончил, вдвигаясь по самые яйца, разрядился в нее так, что ругань переросла в истошный вой, который, казалось, не мог исходить из человеческой глотки. — А теперь в жопу. — Прорычал страшным, чужим голосом Миша, поднявшись с пола и за руку вздернув свою жертву, которую ноги уже не держали совершенно. В темноте что-то проскребло по полу, и он бросил ее лицом вниз на пододвинутый широкий стол. В попытке продолжать борьбу женщина попыталась сползти, упасть на пол, сделать хоть что-то, лишь бы оказаться подальше от мучителя, но ее прижало к грубо оструганным доскам, тяжесть легла на поясницу, и край стола впился в ноги. Что-то мокрое елозило по анусу, что-то поводило по промежности спереди назад — этот выродок смазывал Машу ее же собственной кровью и тем, что из нее выливалось помимо. Скуля, она билась и царапала пальцами крышку стола, бессмысленно и беспомощно. Она никогда не думала, что может умереть вот так, что вообще с человеком могут сделать такое. Иррациональный ужас заполнял ее, не умещаясь в сознании так же, как не умещался в ней таранивший ее огромный орган, ломая и круша все, что было понятным и близким, весь в мир, в котором до сегодняшнего дня не было места таким мукам и таким мыслям. Когти прорвались внутрь, безжалостно кромсая и распарывая кишку и она орала, дергаясь, как полураздавленное насекомое. Она никогда не думала, что все закончится вот так — грязно, унизительно, и так рано. Все планы и все идеи, фотографии, воспоминания, покупки, встречи, все то легкое и солнечное, что составляло ее жизнь, стало бессмысленным в сравнении с мрачной властью медвежьего члена, который по-хозяйски пристраивался к ее надорванному заду. Холод заполнял живот, судорожно затвердевший как доска, она уже почти ничего не слышала, кроме шума в ушах. Когда медведь начал вталкиваться, урча и сопя от напряжения, она просто потеряла сознание. Очнулась Мария замерзшей, грязной, ничком лежащей на полу, забытой, словно использованный мусор. По-видимому, все было уже кончено, не только с изнасилованием, но и с ней тоже. Боль заполняла ее целиком, липкая как кисель; женщина почти не чувствовала ног, все кружилось, в голове была вата, а там, куда отдолбил ее чудовищно крупный зверь, и вовсе царила странная немая пустота, тем не менее, взорвавшаяся уколами боли, когда она попробовала пошевелиться и приподняться. Охваченная странным желанием понять, что он с ней сделал, что у нее с задом, Маша потихоньку, по сантиметру сдвинула руку, нащупала свой бок, ягодицу, потянулась дальше… пальцы провалились в странную яму с мягкими нежными краями, сочащуюся и даже наполненную чем-то теплым. Она так и умерла, недоумевая, что это могло быть, откуда эта развороченная, но совершенно бесчувственная пустота в ее теле. Теперь, когда окончательно стемнело, глаза сидящего на пороге избушки медведя горели ярче, улавливая тусклый ночной свет, но к ним добавился третий огонек, красный отсвет зажженной сигареты. Услышав шорох, зверь обернулся и фыркнул, стряхивая пепел куда-то в темноту: — Ну что, помнишь, Машка, как ты в детстве ко мне играть бегала? Такая миленькая была — сарафанчик, косыночка, а теперь что выросло? Эх, шалава… И Миша с огорчением выбросил недокуренный бычок в темнеющие кусты. Над лесом восходила луна, круглая и желтая, как безжалостный волчий глаз.