Люди Племени-1

- Да ничего особенного. Расспрашивал о тебе – кто ты, откуда, давно ли в Племени. - И что ты ему сказал? - А что я мог сказать? – Энрике вздёргивает плечи, и в голосе его неожиданно проступает обида, - я и не знаю ничего. Ты же никогда не рассказывала. И отворачивается, так и не задав вопроса. Формально я не обязана продолжать разговор. Энрике бесцельно перебирает предметы на стеллаже, спина и плечи у него сильно напряжены, челюсти сжаты. Он никогда не давал понять, что хотел бы знать подробности моего прошлого. Субдепрессивное состояние, в котором он пребывает последние месяцы, понемногу меняет его, и прогнозировать возможные реакции становится всё труднее. - Ты не спрашивал. - Ну да, - и он ещё сильнее ссутуливается. - Ты не спрашивал, потому что инициатива должна была исходить от меня? Это только предположение. Судя по всему, верное. - Да ничего ты не должна, – отвечает он. Лжёт. На самом деле он считает иначе. Непонятно, как лучше - рассказать Энрике то, что он хочет знать, или ориентироваться на слова. Если я расскажу, это уравняет нашу осведомлённость друг о друге. Но я не уверена, что сама история его не огорчит. Решаю, что лучше промолчать, и отхожу загрузить инструменты в стерилизатор. - И потом, я в любом случае не стал бы... Кто его знает, зачем оно ему и что там у него на уме. Он продолжает об этом думать. Проще будет объясниться. - Энрике. Давай я тебе расскажу. - Да брось, ты не обязана. - Я знаю. Это моя добровольная инициатива. - Если добровольная… - он садится, подперев голову рукой, готовый слушать. Я отмечаю его облегчение. Да, рассказать будет правильно. Сперва запустить стерилизатор, внести пометку в журнал, погасить свет в операционной. Я расстегиваю халат, отодвигаю свободный стул так, чтобы между нами было два с половиной метра. На всякий случай сверяюсь с датами. - Я принадлежала частной военной компании «Пирамида»… - Это-то я знаю, - перебивает Энрике. - Вождь снял тебя с их крейсера. А вот как вышло так, что ты оказалась там одна и что стало с командой - понятия не имею. Крис решил, что ты их всех просто убила. Но ведь ты не могла, они все были прописаны у тебя в системе, как хозяева и лица с правом управления. - Всё так. Я не смогла бы, к примеру, напрямую атаковать их, система бы не позволила. Да я бы и не стала, слишком большое численное преимущество. Четыреста семьдесят пять человек, пятьдесят два киборга. Зато я могла последовательно вывести из строя связь, прыжковый двигатель и перенастроить систему восстановления воздуха так, чтобы система оповещения не срабатывала. Выводились нормальные показатели, но регенерация не происходила, воздух гоняло вхолостую… И ещё я запустила туда токсичный газ. Я пересылаю ему схемы корабля, показываю, что и как сделала. В конце обозначаю, как газ распространялся по воздуховодам. Очень удачное решение, даже сейчас кажется оптимальным. - ХБК? - упавшим голосом уточняет Энрике. - Нет, конечно. Нервно-паралитический, он использовался для наземных операций. Вот формула. Представь, на что был бы похож корабль после применения ХБК! - Я, пожалуй, не буду себе этого представлять, - его заметно передёргивает. - Так вот, я перенастроила систему регенерации воздуха, испортила все скафандры, кроме одного, для себя, сумела проникнуть в шлюз незамеченной, выбралась наружу. И потом ждала, пока всё закончится. Связь не работала, даже если бы кто-то обнаружил мою пропажу, мне не смогли бы приказать вернуться. Я выждала время, достаточное, чтобы газ подействовал, а потом, на всякий случай – ещё несколько часов, в течение которых они бы погибли от удушья даже в том случае, если бы газ удалось как-то нейтрализовать. Я хотела быть уверенной, что погибли не только люди, но и киборги. - А их-то за что? - Не «за что», а «зачем». - Ну да, понимаю. С тобой… плохо обращались? Энрике морщится, трёт шею, теребит ворот халата. Непонятно, какое впечатление произвёл на него мой рассказ. Какая-то эмоциональная реакция есть, но неясно, как интерпретировать. Я заканчиваю: - Со мной обращались точно так же, как с остальными. Как это обычно бывает. Разве что в этом рейсе, ну, там меня можно было уже не беречь… Я шла на списание. Меня вообще забрали с собой только затем, чтобы по прибытии сдать в DEX-компани на утилизацию, за это возвращают часть стоимости – за имплантаты, пригодные для повторного использования. Нельзя мне было возвращаться. Я и сделала так, чтобы не вернуться. Вот и вся история. Потом я восстановила воздух, избавилась от тел, загерметизировала часть помещений и стала там жить. У меня мало что сохранилось от того времени, я постоянно пользовалась искином «Тихого», и сливать что-то себе не было нужды. Я на всякий случай отформатировала его, покидая крейсер, и ничего не забрала с собой. Потом, на Базе, не было случая что-то нарочно вспоминать, да и некогда, и говорить об этом до сегодняшнего дня было не с кем. И вот выясняется, что органическая память сохранила довольно много. Я как наяву вижу эти пустые серо-зеленые коридоры, оранжевые огоньки разметки, ряды дверей кают, шлюзовой отсек, пузырь медблока… И мне вдруг остро хочется заново ощутить подключение к корабельному искину. Когда несколько лет живёшь в постоянном коннекте с кораблём, начинаешь воспринимать его частью собственной системы. Под конец мне было непросто решиться уйти оттуда с Вождём: я напрочь отвыкла от того, что существует какой-то мир за обшивкой «Тихого», чьи сенсоры я ощущала, почти как свои кожные рецепторы. Знать – знала, а вот выйти было… как в открытый космос без скафандра. Задумавшись, я чуть не вздрагиваю от голоса Энрике: - А ты на что вообще рассчитывала? С одними маневровыми, и к тому ж без гидропоники… Припасы все равно закончились бы рано или поздно. Какое-то время мы с одинаковым недоумением смотрим друг на друга. Я не сразу понимаю смысл вопроса. А когда понимаю, становится грустно. Мне больше не интересно продолжать. Это вопрос человека, привыкшего считать, что впереди - почти необозримо долгая жизнь. Я не знаю, как отвечать ему. - Пожить ещё, - говорю я наконец, - Того, что было на борту, мне бы хватило лет на шесть, может, семь. Это больше, чем я могла бы рассчитывать при штатном режиме эксплуатации, даже если бы не случилось этого ранения. Сколько в среднем служат боевые киборги? И потом, я даже при помощи маневровых старалась держать курс в направлении ближайшей станции. Там можно было бы активировать спасательный маячок, дождаться, пока «Тихий» обнаружат, и попробовать захватить тех, кто пристыкуется. Но так далеко я почти не загадывала. Шесть-семь лет – это много, Энрике. Целая жизнь. Энрике встаёт, зачем-то подходит ближе и делает такой жест, будто хочет коснуться моего плеча. Не закончив движение, смутившись, убирает руку, возвращается, присаживается на край стола. - Пираты нашли тебя раньше, - очень тихо произносит он. - Да. Их я смогла напугать. Так, чтоб не сунулись. Чтобы даже не попытались. Но они вызвали Вождя. - Поразительно, что ты смогла ему довериться. Я слышал, он вошел к тебе один, безоружным… Я опять понимаю все слова, но не смысл сказанного. - Довериться? Он дал мне доступ к… к себе. Показал мне жизнь на Базе. Сказал, что я тоже смогу жить здесь, если мне найдётся применение. Даже не обязательно боевое, - я замолкаю, пытаюсь представить себе альтернативы, и по-прежнему не вижу их. - Я могла бы убить его и дать бой пиратам. Или выйти вместе с ним и позже попытаться сбежать. Только зачем? Вряд ли есть место, где я могла бы оказаться в большей безопасности. Я стала хорошим врачом, и меня даже на боевые задания ни разу не посылали, потому что я полезна здесь. Восемь лет – ни одного ранения, ничего такого. Если я и подвергаюсь риску, то только вместе с Базой. Энрике кивает. - Это же… - я не могу подобрать подходящего слова, - это же хорошо. - А все эти идеи Вождя? Дело Племени? - Тут не мне решать. Меня всё устраивает. Столько лет жить, не скрываясь и почти не рискуя, - я, как могу, интонирую: - это хорошо. Лучше, чем я могла представить. Очень хорошо. Вряд ли хоть кто-то из моей партии прожил столько, сколько я. Мы оба молчим. Перед глазами снова встаёт «Тихий». До конца смены осталось тридцать восемь минут, и можно будет уйти. Неожиданно Энрике оживляется, смотрит пристально: - Из твоей партии… Кстати, ты ведь тоже подумала, что та, за кого тебя Кассе принял, и кого знала Марта - это один и тот же твой клон? - Я не подумала, я точно знаю. Он сказал «Долли». Марта в бреду звала меня этим же самым именем. - Считаешь, они знакомы? Крис и Марта? - Не хочу проверять, если есть вероятность, что ей это повредит. - Она тебе нравится? - Не знаю. Наверное. *** Я медленно иду по коридору жилого отсека. До каюты ещё четыре секции, и я не спешу. И снова вспоминаю Марту. Как она кричала «Долли!», и слёзы стекали к ушам, пока я прижимала её к кровати, не давая подняться. Она до сих пор остро переживает потерю. Краем этой привязанности задело и меня, потому что я – клон той самой Долли. Нас было восемь, совершенно идентичных. Случись иначе, на месте Долли оказалась бы я. Чуть по-другому распределили бы партию, и это я жила бы с Мартой. Это у меня были бы с ней личные взаимоотношения. Это меня бы она потом помнила годы спустя. До появления здесь Марты я никогда не задумывалась, что могла бы находиться с кем-нибудь в отношениях взаимной привязанности.. Я видела такое у других - вот хотя бы недавно у Мерседес - и ни разу не примеряла на себя. Мне казалось – для этого нужны особые условия и какие-то специфические параметры, которыми я не обладаю. Но мы с Долли клоны. Это могла бы быть я. Когда Марту выписали, я не искала с ней встречи. Она тоже у нас не показывалась и на связь не выходила. Иногда я отслеживала её - не слишком часто, просто удостоверяясь, что всё в порядке. Я знала, что могла бы её увидеть, если бы захотела. Только узнав о её переводе на Ржавую, я поняла, что мне жаль терять эту возможность. При прощании принято желать счастливого пути, удачи или успехов на новом месте. Я просмотрела все варианты, так и не решив, что выбрать. Но Марта, увидев меня, улыбнулась так радостно, что я лишь сказала ей, что вот, снова я к ней без приклада, просто попрощаться. Марта расхохоталась, пожала мне руку, всё ещё смеясь, поблагодарила и ушла вместе с остальными.