Люди Племени-1

Я занял своё место. Напротив меня утвердилась Мерседес – и немедленно сунула что-то в рот, задвигала челюстями, причмокивая. Лоснящаяся черная голова, гладко выбритая, со складками на затылке. Маленькие глубоко посаженные глаза под нависшими веками, низкий покатый лоб, вывернутые губы. Один из лучших стратегических умов Племени. Прежде она была одним из лучших наших хакеров, но теперь её больше интересуют взломы иного рода. Я не заметил, чтобы за все эти годы она хоть немного изменилась. К ней не пристают прозвища, и на моей памяти ни разу никто не обратился к ней по фамилии или какой-нибудь уменьшительной формой имени. Она - Мерседес, и она - почти такая же константа, как сам Вождь. Огромная, невозмутимая, чудовищно умная. С неподвижным взглядом жвачного животного. Она из самых первых синтетов, ходят слухи, что до встречи с Вождём она была полупарализованной и едва могла ходить. Хотя таскать такую тушу в любом случае непросто. Во главе стола – сам Вождь. Слева от него этот хмырь Кассе, с вечным выражением ледяного изумления на лице - будто шёл в театр, а забрёл ненароком на фрик-шоу. А мы и есть фрик-шоу в его глазах: он единственный из Племени, наотрез отказавшийся от синтеза. Вождь на удивление легко это принял и даже приблизил его к себе. Иногда мне кажется, что его расположение озадачивает даже самого Кассе. Как бы то ни было, пан Ковальский ничего не делает просто так. По правую руку, как всегда, Ким, тень Вождя и его правая рука. Возможно, Криса он посадил рядом ровно затем, чтобы ощущать напряжение и ревнивую неприязнь Кима. Между этими двоими всегда искрит вольтовой дугой. Дверь приоткрывается, впуская Солнышко. Я нечасто встречаю его, и каждый раз изумляюсь тому, что он и в самом деле такой, каким запомнился, что я ничего не утрировал. Утрировал тот, кто его создал. Солнышко коротко кивает всем, попутно рассылая приветствие, и отдельно, медленнее и глубже - Вождю, это почти поклон. И связывается с ним, но уже не на общей частоте. А сам расслабленно ждет у порога, прислонившись к косяку, застыв в изящной позе, как античная статуя. Или как витрина секс-шопа. Вождь, что-то обдумав, одним движением подбородка велит ему садиться, и Солнышко идёт к столу своей невыносимо плавной походкой. Кто бы ни назвал его так, он промахнулся: золотое сияние, что почти зримо окружает Солнышко, ничего не освещает, лишь по-особому невыгодно оттеняет низкие потолки, серые стены и наши лица… Те ещё хари, особенно, если посадить рядом с ним. Солнышко – люксовый Irien, один из немногих, в ком обнаружился спонтанный синтез. Ковальский сам занимался им, раздувая слабую искру сознания, и вот, пожалуйста, раздул всем на радость. Солнышко подсаживается к Мерседес, светит ей своей ленивой улыбкой, и старая жаба тотчас расплывается в ответ. Мне неловко смотреть ему в лицо, будто это не лицо вовсе, а что-то стыдное. Его кожа – удивительного золотисто-смуглого оттенка, какого, кажется, не бывает у живых людей, медовые волосы тяжелой волной стекают на спину. Огромные чуть раскосые глаза, заостренные уши. Понятия не имею, чем он там обязан сложносочиненному генотипу, а чем - почти неизбежному для Irien’ов хирургическому вмешательству, доводящему красоту до звенящего совершенства. И, как всегда в его присутствии, я некстати вспоминаю, что у меня под глазами мешки, нос бугристый и смотрит несколько набок, и что над поясом брюк нависает нечто мягкое. У Irien’ов нечасто приключается самопроизвольный синтез, и с ними мало кто умеет работать. Не все наши разработки им подходят, вот, Солнышко уже почти весь свой софт пишет себе сам. Потому что Солнышко прежде всего классный программист, и сюда его позвали не ради красоты. Мы всё не начинаем, Вождь как будто ждёт кого-то ещё. Ким подхватывается, торопливо выходит - и почти сразу возвращается, кривясь, будто съел тухлое. Опаньки. Да быть того не может. Ольга. Её невозможно не узнать, и все же я зачем-то сканирую лицо, сличаю с базой. Она, она. Русые волосы на пробор, мягкие губы, лучистые серые глаза. Правильные простоватые черты. Вся она – как с плаката о счастливом материнстве, младенца на руках не хватает. Чёртова психопатка. Живая. После той истории с хлорбетакриспином Вождь обещал её саму превратить в кляксу низкомолекулярной слизи, а она жива, здорова, и даже прическа не растрепалась. Не здоровается, но обводит всех рассеянным и ласковым взглядом. Удивлённо вскинула ресницы на Кима, будто ожидая, что он пододвинет ей стул, легкой улыбкой простила ему дурные манеры, с видимым удобством угнездилась рядом со мной… я сдерживаюсь, чтобы не пересесть. Тихая, уютная, в мягком свитере цвета топлёного молока. От неё тянет какой-то липкой потусторонней жутью. Будь на её месте альфианский земноводный паук, мне было бы легче. «Шипучка», так она называет хлорбетакриспин, вытягивая и округляя губы на «у», мечтательно приподнимая ровные дуги бровей. Не то, чтобы ей не нравилось убивать людей другими способами, но действие ХБК её всегда завораживало. Я настолько обескуражен присутствием Ольги, что пропускаю начало речи Вождя, а спохватившись, понимаю, что даже запись не успел включить. Сосредотачиваюсь, стараясь не думать о том, что происходит справа. Ольгины духи пахнут ванилью и ещё чем-то таким сладковатым, как домашняя выпечка. Мне хочется отвернуться от неё – и неприятно выпускать её из поля зрения. Запись, включить запись. Ни у кого из присутствующих её потом не попросишь, не те люди. К счастью, говорят о чем-то далёком от медицины, вряд ли я пропустил что-то, что касалось бы меня. Мерседес с нескрываемой гордостью поглядывает на Солнышко, Солнышко сияет, Кассе с кислым видом высказывается в том смысле, что да, он вполне представляет, как это можно будет провернуть. Наконец, Вождь поворачивается в нашу сторону. - А от тебя, Оленька, потребуется только войти в здание. - Как клиентка? - мелодично переспрашивает Ольга. - Как клиентка. Тебя проведут на четвёртый этаж, вот план здания, - говорит пан Збигнев, и пересылает план не только ей, но и всем нам, - если рвануть там, в переговорной, почти наверняка порушишь лабораторию этажом ниже. Но лучше выйди в туалет, вот сюда (обвод туалета на четвертом этаже начинает мерцать красным) , тогда есть шанс повредить несущую конструкцию (подсвечивается синим). Сделаешь? - Я постараюсь. - А от тебя, Энрике, понадобится рассчитать, что именно из Оленькиных внутренностей можно будет заменить взрывчаткой так, чтобы наша Оленька ещё пару часов хорошо выглядела и могла двигаться. Кишечник весь к чертям, это понятно, ну, в общем, тут уж не мне тебя учить. Операционную тебе подготовят. Крис подсуетился, так что сорок кило «белого шума» уже ждут вас на планете. Все, конечно, вряд ли поместится, взял с запасом… - Почему? – Ольга безмятежно улыбается, - Мне же не обязательно быть стройной. Мы же можем сделать так, как будто я жду ребёночка. А, Энрике? И она выгибается назад, проводя руками по животу. - Энрике? – это уже пан Збигнев, и надо отвечать. - Д-да. Может, и поместится. Мне надо будет поработать с моделями, но, полагаю, да. С-сорок и детонатор, так? – я стараюсь думать только о задаче, и, если бы процессор мог справиться без меня, я вообще с радостью провел бы ближайшую пару часов без сознания. - И чтобы она могла ходить и разговаривать. - Два часа. - Да, больше вряд ли понадобится. - У вас есть сканы её тела? Но Вождь не успевает ответить. Я чувствую виском дыхание Ольги: - У нас достаточно времени, Энрике. Ты сможешь сам меня отсканировать. Я киваю и очень внимательно смотрю на свои руки, чтобы успокоиться. Ольга накрывает мою ладонь своей: - Мы снова вместе, как в старые добрые времена. - Ну что, Оленька, - голос Вождя смягчается, - как тебе мой сюрприз? Не хлорбетакриспин, конечно, но все лучше, чем просто ликвидация? - Взрывчатка - тоже славно, - нежно мурлычет Ольга. - Будет весело.