Сука и ублюдок

Placebo – I know Placebo – Exit Wounds

Есть вещи, о которых бесполезно рассказывать. Чтобы их понять, надо побывать в нашей шкуре. Сара Дж. Маас. Корона полуночи

Затишье. Бонни боится не самого слова, а того, что оно в себе заключает. Затишье предвещает неминуемую бурю, а в случае с психически неуравновешенным соседом по тюремному миру и вовсе ящик Пандоры, который обязательно должен открыться. Рано или поздно. Кай слишком тих для самого себя — Кай слишком стабилен. Неправильно, думает Бонни, но, стараясь не размышлять о плохом, готовит завтрак и себе и ему. — Вкусняшка, - улыбается Паркер, - спасибо. И так — каждый день. Никаких поползновений к личному пространству ведьмы, никаких угроз, ссор и истязательств. Само умиротворение и спокойствие. И Бонни была бы рада поверить в его изменения, если бы не одно «но»: стимула и мотивации у Паркера нет, и не предвидится. Беннет не считает себя тем человеком, который способен поспособствовать излечению этого клинического случая хотя бы по той причине, что ей это не нужно. Помогать тому, кто изнасиловал твое тело и прошелся грязными сапогами по душе, наследив везде, где только было возможно, уже верх садомазохизма. И какой бы жертвенной не была Бонни, на такое она вряд ли способна. Боли слишком много — виновник всего один. Кай изредка смотрит на Беннет, а, когда задерживается на ней дольше десяти секунд, тут же отворачивается и пытается стряхнуть с себя наваждение. Он ставит кодовые замки внутри: не сметь смотреть, не сметь приближаться, не сметь думать. Приходится тяжеловато — не то, блять, слово — но он справляется, концентрируя внимание на том, что его на самом деле должно волновать. Возвращение. Маясь от бессонницы, прокручивая в тысячный раз свои разговоры с Бонни, думая о ней — точно центр вселенной, боже правый! — в висок однажды впивается игла. Кай замирает перед зеркалом, вслушивается в тишину и едва сдерживается от того, чтобы не разбить вдребезги собственное отражение, где видит лицо топографического болвана. Ебаная Беннет! Сердце ухает, рвется из-под ребер, падает в пятки и разрывается. Осознание элементарного выхода из положения приходит так внезапно, что дышать удается урывками. Кай проклинает себя, стискивая зубы — так, что желваки начинают конвульсивно дергаться. Ну и дебил же ты, Паркер. Какой же ты гребаный дебил! И все — из-за нее. Из-за маленькой, сильной, разломившей его на куски ведьмы. Паркер оседает на свою постель и стискивает виски от калейдоскопа мыслей, пытаясь вычеркнуть из них лишнее — ее — и сосредоточиться на нужном — побеге. — Магия в плюшевом драном мишке… Магия в сраном мишке… Магия в тесаке... Джозет, Бонни, Бонни, Джозет, - шепотом повторяет самому себе Паркер, втягивая воздух так сильно, что вздуваются вены на шее, - две суки, которые провели меня вокруг пальца. Злость сковывает пальцы, и чтобы ненароком не разбить комнату в щепки, он срывается в душ и стоит под холодными струями до тех пор, пока мысли не начинают приходить в порядок. Каю есть за что себя ненавидеть: пока он был здесь рядом с Бонни, идя на поводу у своей похоти, желания завладеть ею полностью, в конце концов, подчинившись на какой-то момент подобию чувств — что уже, если быть честным, много для Паркера — он забыл о самом важном. О том, что хочет выйти на волю и отомстить, и сейчас эта притихшая в нем ярость разливается по жилам с новой силой, справиться с которой Кай не может. И, чего уж греха таить, не хочет вовсе. Улыбаясь Бонни с утра и не получая в ответ ни осколка доброты, он с грустью — как странно, господи — понимает, что отступать больше некуда. А ведь улыбнись ты, дурочка, и все могло быть иначе.

***

— Ты знаешь, какой сегодня день? – Паркер заходит в дом Сальваторе с двумя набитыми под завязку пакетами и почти врезается в проходящую мимо него Бонни. Сегодня она выглядит мило, отмечает про себя Кай — широкая голубая рубашка и невесть где взятые джинсы а-ля восьмидесятые смотрятся пусть и не празднично, но подходяще. Как раз для пробежки. — Дай угадаю — десятое мая? Хочу тебя разочаровать, это уже давно не новость, – сарказм сквозит в ее голосе, и Кай слащаво улыбается в ответ, хватая с ее тарелки картошку фри. — Не угадала — минус одна картошка, - он хрустит на полдома, и Бонни закатывает глаза в ожидании ответа, - сегодня день благодарения, Бон. Если не следить за календарем, то можно пропустить все праздники. — И что с этого? — Боже, у тебя никакого воображения, - вздыхает он, - это значит, что собирайся и поехали отмечать. У меня для тебя сюрприз. — О, кажется, я забыла тебе сказать, что терпеть не могу сюрпризы от психопатов, - она проходит вперед и присаживается за стол, - так что прости, отметишь как-нибудь сам. Кай знает, что проще было бы напичковать ее снотворным, связать, закинуть в багажник и спокойно доставить до пункта назначения, но трогать ее без надобности у Паркера нет ни малейшего желания. Как бы он себя не убеждал и не настраивал, видеть ее самостоятельность ему куда приятнее, чем собственное доминирование. И сейчас он, сделав огорченный голос и вид мученика, присаживается напротив ее и говорит: — Я знаю, что между нами были… недопонимания, но я очень бы хотел, чтобы в праздник — хотя бы праздник — мы могли бы посидеть вместе нормально. Бонни напрягается всем телом и ищет в его глазах подвох. Кай лишь поджимает губы и прямо смотрит в ответ. Твою мать. — Если это много для тебя, то, как ты и сказала, я отмечу сам, - Кай кладет руки на стол — открытая поза, поразительная лживость, - принуждать я не собираюсь. Выбор за тобой, Бонни. Настенные часы отбивают секунды — Беннет отбивает пальцами такт. В душу закрадывается — как и обычно — сомнение, но интерес берет верх. — Ладно, - лояльно отзывается она, - и что за сюрприз? — Увидишь — на то он и сюрприз, - растянув губы в радостной улыбке, говорит Кай, - скажем так — кое-какие тайны станут тебе известны. — Хуже и не придумаешь, - Бонни не доверяет ему ни секунды, но, обводя взглядом заебавшую ее обстановку дома Деймона, все-таки соглашается. Хуже уже не будет. После всего, что он сделал — нет. И ошибается фатально. — Только возьму рюкзак. — И не забудь нож, газовый баллончик и все, что ты еще там обычно носишь, - бросает ей Кай в спину со смехом, получая в ответ весьма очевидный посыл нахер. Сломать бы тебе этот палец, милочка. — Как грубо, - фыркает он и, больше не тратя времени даром, кладет в пакет бутылку бурбона, и идет к машине. Ожидая Бонни, он быстро проверяет, на месте ли асцендент и, убедившись в его сохранности, растягивает губы в усмешке. Все должно пойти по плану. Непременно. — Это определенно плохая идея, - сев на пассажирское сидение, бурчит себе под нос Бонни, исподлобья наблюдая за Каем, который ее мнение разделяет, но забывает предупредить об этом. Вместо ответа он врубает музыку на полную мощность и давит педаль в пол.

***

Портленд залит полуденным солнцем. Пустынный, но весьма симпатичный на вид, он напоминает Бонни другую вселенную, а у Кая же просто горчит в горле и хочется уехать обратно, едва он пересекает границу штата и оказывается в родном месте, где провел осознанную часть своей жизни в настоящем мире. Тут все колышет воспоминания: вот тот кинотеатр, в котором они с Джо прогуливали уроки, объедаясь попкорном; вот та детская площадка, куда водил их отец еще совсем малышами; вот закусочная, где продавались лучшие хот-доги в городе. Каждый камень, каждая плитка на земле заставляют Паркера испытывать щемящее чувство пустоты и одиночества, не смотря на то, что по правую руку с ним сидит Бонни. Это ее не касается. Все то, что бурлит у него в душе, будто лава в жерле вулкана, не имеет отношения к этой девушке, которая каким-то безумным стечением обстоятельств оказалась тут и уже успела поплатиться за место под солнцем. Она, безусловно, заняла свою нишу где-то внутри Кая, как бы он не пытался этот вопиющий факт отрицать, но засевшая обида на семью перевешивает всё, что начинает вопреки воле зарождаться в груди. Кай подчиняется своему безумию и, искоса глянув на молчаливо смотрящую в окно ведьму, жалеет, что не может иначе. Это сильнее его — это сильнее всего. — Портленд, - задумчиво читает Беннет на баннере с ярко-зеленым полем и цветами, - зачем мы здесь? Приглушая нирвану, Кай откликается: — Я сентиментален — захотелось отметить день благодарения дома. К счастью, не в кругу своей семьи. Бонни замолкает после его ответа и думает про себя, что эта затея выглядит подозрительной, но, согласившись на авантюру, обратного пути нет. По крайней мере, пусть Кай так и остается ее персональным Адом, рядом с ним уже становится возможным существовать. О большем и мечтать не смела. Кварталы и двухэтажные дома пропадают из зоны видимости и, напрягшись всем телом, Беннет смотрит на пустынную дорогу, в конце которой, прямо посреди зеленеющего луга — почти как на фотографии — величественно и одиноко стоит коттедж, чем-то напоминающий дом Елены. — Вот и родные пенаты! – притормаживая неподалеку от крыльца, радостно восклицает Кай и оборачивается к ведьме: - Прошу за мной, миледи. Подобного восторга Бонни не разделяет, но, понимая, что другого выхода у нее нет, выходит из автомобиля и неспешно направляется за Каем, который уже успел достать пакеты из багажника и оказаться на пороге. Обернувшись вокруг себя, Беннет замечает разбросанные игрушки и старый пикап синего цвета. Кай продумал каждую мелочь. Потом Беннет поймет и это. Ничего удивительного — дом, каких сотни и тысячи. Липкий страх отпускает и, вздохнув полной грудью, Беннет поднимается за Паркером, чеширская улыбка которого уже стала привычной и не поражающей сознание. Все в норме. — Располагайся за столом — обедом займется гостеприимный хозяин, - на ходу бросает ведьмак, давайя Беннет поглазеть вокруг, — вина? — Не рановато ли? — скептично отзывается она, — только час дня. Паркер заразительно смеется и пожимает плечами: — А какая разница? Нам, кажется, не на работу. Впрочем, если сильно захочешь, то можем поиграть в ролевые — чур я больной, а ты медсестра. — Ты и так больной, так что не поможет. Давай сюда свое вино, - она выхватывает бутылку из его рук и демонстративно отворачивается, всем видом давая понять, что не намерена слушать его развратные бредни дальше. — Как хочешь, дорогуша — дважды не предлагаю. — Я, пожалуй, осмотрюсь, - прерывая их полемику на корню, сообщает Беннет и под кивок Кая уходит в гостиную. — Эй, только не кради мои футболки — растянешь же. — Только об этом и мечтаю, - Бонни огрызается, и Кай жмурится от удовольствия. Потрясающая, черт подери. Пока Паркер с усердием старается приготовить приятно пахнущий обед — по всей видимости, традиционную индейку — Беннет изучает его дом. Множество фотографий, где с каждой улыбается ребенок, создает иллюзию спокойствия, и если бы она не знала о кровавой расправе, то наверняка бы подумала, что эта семья счастлива, как никто другой в мире. Перед фотокарточкой смеющегося Паркера, которому на вид лет пятнадцать, не больше, Бонни замирает в изумлении. Совсем мальчишка с чистым озорным взглядом — подозревал ли он тогда, что однажды сорвется в пропасть, из которой не будет выхода? Замышлял ли уже тогда свое страшное, непростительное ни по каким меркам преступление? Бонни пытается понять, но не выходит, потому что этот подросток не дарит ничего, кроме тепла, когда тот, кто находится на кухне, поражает холерой при одной мысли. Отогнав от себя наваждение, она глубоко вздыхает и пытается не размышлять над тем, что было бы, если бы он не сотворил того, что сотворил. Бонни не хочет его жалеть, но, возвращаясь усталым взглядом к тому фото, не может по-другому. Ей действительно жаль, что того мальчишки больше нет. — Ну как тебе? — встречает вопрос Кая, едва она возвращается обратно. — Мило, — сдавленно сообщает Бонни и, стараясь не заострять на своем волнении ненужного Паркеровского внимания, присаживается за стол и разливает вино по бокалам. Занять руки, занять мысли — делать хоть что-то, чтобы не думать. Кай ухмыляется и, доставая столовые приборы, наконец, пускается в объяснения. — Я был тут счастлив какое-то время. И вовсе не был таким монстром, каким ты меня привыкла считать. — Ты заслужил, - острая на язык Беннет не сдерживается от комментария, за что и получает полный теплоты взгляд Кая. — В твоем случае — да, в случае этого семейства — однозначно нет, — он расправляет руки в стороны, - все эти детские рисунки, счастливые фотки антураж и не более того. Мой папаша всегда любил всякого рода иллюзии, что в магии, что в повседневности, - его голос становится сталью, - для всех остальных мы были показателем здоровых отношений, но внутри.… Ох, Бонни, при одном воспоминании об этом мудаке, у меня начинают чесаться руки. Никому бы не пожелал подобного родителя. — Так что же было не так? — Беннет нервно складывает салфетку напополам и пристально смотрит на Паркера, надеясь, что его последняя реплика не относится к ней ни прямо, ни косвенно. – Он был говнюком, это я уже поняла, но причем тут остальная семья? Разразившийся на полдома смех, Беннет напоминает зловещий раскат грома. Она вздрагивает. — Боже, Бонни, все тааак сложно, — он тянет гласные — мерзкая отличительная черта — и вытаскивает из духовки запеченную индейку. Колдуя над ней ножом и вилкой, он продолжает свои размышления, то и дело бросая короткие взгляды на ставшую в один миг серьезной Бонни, - Ну ладно, я постараюсь донести до тебя суть, хотя сильно сомневаюсь в том, что ты способна понять весь пиздец, которым я называю свою жизнь. — А ты попробуй. Кай задумывается на момент: выпрямляет спину, крутит из стороны в сторону головой, будто что-то прикидывая и просчитывая про себя, и, поджав губы, соглашается раскрыть душу не только ей, но и себе самому. С натянутой улыбкой он ставит кулинарное произведение искусства на стол и присаживается по диагонали от ведьмы. — Угощайся, кстати. — Спасибо. Они принимаются за трапезу, но молчания хватает на три минуты, не больше — Кая так и подмывает выложить все, что столько лет молчания копилось в нем, как снежный огромный ком. Сейчас или никогда. — Расти в большой семье не такой уж и кайф, как кажется со стороны, - начинает он, салютуя бокалом, - вечно делить с кем-то игрушки, приставки, тетрис… Полный мрак, одним словом, но я оказался в куда худшем положении — мне приходилось делить с кем-то магию. С самого детства я пытался понять, почему на меня косо смотрят и стараются даже не прикасаться, и, став постарше, до меня дошло — я был другим, - взгляд Кая застывает на какой-то точке в стене, и Бонни стискивает сердце в тиски от холодка, прошедшего по спине, - папа называл меня выродком, представляешь? Это было так… обидно и больно. Я ведь не всегда его ненавидел. Скажу больше, я питал к нему любовь — старался подражать в чем-то, быть лучшим, но все без толку. Этого человека не волновала семья — его волновал ковен. И, к моему великому сожалению, я был тем, кто был ковену неугоден. Вместо того, чтобы объяснить мою особенность и как-то помочь справиться с этим, меня начали гнобить. Даже мама старалась держаться в стороне… гребаная предательница, - с такой горечью, с которой Паркер говорит о матери, Бонни еще не сталкивалась. Слишком много боли, которую она обязана терпеть, въедается прямиком в сердце и выходит наружу маской отрешенности. По-другому с ним нельзя. — Они сами взрастили ту ненависть, что не отпускает меня, и поплатились за это тем, чем дорожили — своими магическими детками, — Кай поднимает взгляд и сверлит им своего личного психиатра, — так скажи мне, разве могло быть иначе, Бонни? Кем я мог стать, когда с каждой стороны получал лишь презрение и безразличие, м? — Ты мог быть выше этого дерьма, Кай, - хрипло отвечает Беннет и залпом осушает бокал, чувствуя дрожь на кончиках пальцев, - твои маленькие братья и сестры не были в этом виновны. — Но отец и мать были, - он усмехается, - не думай только, что мне было на мелких плевать — нет. Они были забавными, милыми карапузами, заставляющими меня таскать их на плечах, возить по всему дому на спине, будто я их сказочный пони… Я помню, как читал им сказки на ночь, но, увы, этого было мало. Чтобы доказать свою состоятельность и намерение бороться до конца, Джоуи и остальным пришлось умереть. И если я и ненавидел их за что-то, то только за то, что им доставалось все, что в свое время не нашлось для меня — родительская забота, ласка, внимание и любовь. Впрочем, своим заключением я уже искупил их смерти. Поверь мне на слово, Бонни — восемнадцать лет в одиночестве слишком большое наказание даже за это. Настенные часы в прихожей отбивают два часа пополудни. Кай замолкает и принимается за еду, оставляя Беннет в вакууме собственных мыслей и разобранных на части чувств. Кусая изнутри щеку, она наблюдает за тем, как Паркер хватается за вилку, медленно жует куски прожаренного мяса и закатывает глаза от наслаждения. Она пытается понять, как в нем умещается все это: безумие, злоба, ярость, хладнокровное спокойствие, обида, печаль и еще десятки разношерстных качеств, которые просто-напросто не должны были оказаться в одном человеке. Он, как губка, впитывающая все, что попадется, и столь опасная смесь Бонни и пугает, и привлекает одновременно. Что ни говори, но темнота и неизвестность как магнит — волей-неволей притягиваешься. И это Беннет в себе презирает в первую очередь. — Ты почему не ешь? Не понравилось? – машет перед ее лицом Кай, заставляя вернуться к действительности. — Я просто наелась. Вкусно, - отрешенно кивает она в ответ и, будто что-то поняв только что, добавляет: - Мне жаль, что твоя судьба сложилась таким образом. Ты мог быть хорошим человеком. — С чего ты так решила? – остановившись, уточняет Паркер, понимая, что вскрыл в Бонни что-то очень важное для себя. Ей снова жаль. — У тебя были добрые глаза. Когда-то. Ее фраза набатом звучит в голове и все эмоции, запрятанные под панцирь безразличия, в одну сотую долю секунды выходят наружу. Паркер ведет подбородком, будто ему со всей силы влепили пощечину, и втягивает воздух как можно глубже, тут же шумно выдыхая его через ноздри. Беннет не сразу понимает, в чем дело, но когда осознает, то уже оказывается сидящей на столе в стискиваемых талию руках Кая. У него дикий взгляд и горячее, как воздух Сахары, дыхание. У нее больная пульсация в венах и страх, сковывающий пальцы на его плечах до алых пятен. — Я был хорошим человеком, пока меня не сломали, Бонни. Я был им. Его исповедь режет больнее сотни лезвий — Бонни нечем дышать. И вместо ударов, криков, ненависти она дарует ему то, в чем Кай так нуждается — тепло. Фатальная ошибка. Она обнимает Кая, кладя голову на плечо и слушает, как быстро бьется его сердце, соприкасаясь с ее собственным. Больше некуда бежать — больше нет сил для побега, и Беннет отрывает от себя по куску, делясь недостающими с ним. — Я верю тебе. Не имеешь права, - кричит Паркер внутри себя, жадно покрывая поцелуями ее шею. Зря, очень зря, – рычит Паркер, кусая желанные губы до крови. Я предам тебя, Бонни, - ненавидит себя Паркер и, застывая в ее глазах впервые человеком, а не зверем, запоминает тень улыбки. Тень улыбки, которую он никогда не заслужит.

***

— Бонни, послушай меня, - сквозь сон слышит она шепот в ухо, еще не понимая, что ей это не мерещится, - все, что я сделал и сделаю — это значит так много и так мало одновременно. Никто и никогда не отменит того факта, что я сошел с ума, как и то, что ты — лучшее, что случалось со мной во всей этой ебаной жизни, - Кай зажмуривается и, чувствуя, как она начинает просыпаться, бегло продолжает: - Между нами случилось что-то важное — то, чего я не понимаю, и, вероятно, никогда не пойму, поэтому знай — мне на самом деле жаль, - острое лезвие вонзается в спину и проходит вглубь на два сантиметра — крик Бонни Кай заглушает своей ладонью и рассеянно целует шею, будто ничего не случилось (так думать куда проще). - Я нашел магию, у меня есть асцендент и твоя кровь, которой бы ты вряд ли поделилась по собственной воле.… Впрочем, как и не выпустила бы меня обратно домой, - на своих пальцах он чувствует слезы и срывается на глухое рычание от не прошеного презрения к самому себе, - ты не оставила мне шанса и надежды, Бонни, но я не поступлю так. Если сможешь выбраться отсюда, доберешься до затмения в пещеру, отправимся вместе, если нет.… То прости меня. Я не могу быть хорошим, пока эти твари живы и пока ты удерживаешь меня. Не получится, милая, но знай, что я пытался. Он исчезает из комнаты, оставляя после себя тонну боли, разочарования, кровь, смятые простыни и дыру на полсердца. Бонни кричит до срыва глотки, когда слышит, как заведенная машина срывается с места, и остается лишь затишье. Кай смотрит на дорогу и не видит ни черта. Она расплывается перед глазами. Он разлетается на части. Где-то внутри самих себя они оба умирают одновременно.

***

Ее хриплое «ублюдок» знаменуется их возвращением обратно. Кай знал, читая заклинание в самый последний момент, вслушиваясь в шорохи, что она успеет. Бонни знала, стирая ноги в кровь, падая от ранения, что без нее Паркер уйти не посмеет. В ее пустых глазах он, наконец, читает полное взаимопонимание — теперь Бонни понимает на собственной шкуре, что такое неискоренимая жажда мести. На беду, Паркер, на беду.