Сука и ублюдок

Within Temptation – Let Her Go (Passenger cover)

Потеря интереса к персоне Бонни, знает Кай, явление временное и обманчивое. Понять простую истину удается крайне быстро — стоит признать, Бонни усердно старается сделать так, чтобы у него ни черта не вышло из этой затеи. Горделивая и высокомерная, она горстями вкидывает в него свое чернеющее презрение, да так, что хочется схватиться за нож и в хаотичном порядке располосовать тело. Эти глаза необходимо вырезать, чтобы Кай больше никогда не видел, как взгляд лениво проходится по его фигуре и ускользает, будто он, Паркер, пустое место. Беннет день ото дня совершает в нем революционные перевороты, не делая абсолютно ничего: тенью проходит мимо, молчит сутками и долбит одним мимолетным взглядом, будто бы сообщая, что плевать она хотела на все, что с ним связано. Паркер замечает, что пресловутый страх перед ним куда-то исчезает, а взамен же ему приходит глухое безразличие, от которого сводит руки до спазма. Головой он, конечно же, понимает, что эта напускная отрешенность результат его насилия, но вот только это ни черта не облегчает того факта, что он так просто-напросто не может. От молчания коробит, от спокойствия коробит, от самой Бонни буквально ломает по частям, а ей же, кажется, это подходит идеально. Выйдя из своей комнаты на следующее утро она ведет себя так, будто между ними не случилось того крышесносящего секса, моменты которого Кай прокручивает в памяти до логичного стояка в штанах, и удивленно глянув в ее сторону, Паркер ощущает зудящее ощущение беспомощности. Отвратительно. Попытки заговорить не увенчиваются успехом. Бонни отворачивается, едва слышит его голос, и, после нескольких бесплодных попыток, Кай прекращает лезть к ней. Его угрозы проходят мимо нее, его срывы ее не касаются — Беннет, будто забаррикадировавшись стеной равнодушия, не пропускает ни единого слова, мысли и действия Паркера. Хватит с меня, козел. Читать книгу у камина, а после смотреть, как она горит в камине благодаря злости Кая — бесценно. Он, словно вмиг ослабев, кажется ей полным кретином, не способным ни на что, кроме морального давления, которое перестает на нее действовать с каждым днем после той злополучной ночи. Что он может теперь сделать ей? Убить? Ради бога, сделаешь одолжение, Паркер. Изнасиловать? Валяй — я раздвигаю ноги. Вырвать душу и растоптать? Уже сделано — мне плевать. Бонни больше не борется с неизбежным, но именно в этот момент и начинается настоящее сопротивление. Когда средь бела дня он подходит со спины и прижимает ее грудью к стене, она молчит. Не отбивается, не дергается, не убегает, а лишь спокойно терпит его руки на своем теле, волнение которых чувствует спинным мозгом. — Хватит молчать, Бонни, — скулит он ей на ухо, получая за собственную слабость осколок снисходительной усмешки. От ее пустого взгляда хочется орать, и он, оборачивая ее лицом к себе, не сдерживается: — Какого хрена ты молчишь? Быть в такой близости с Каем — катастрофа. Бонни тонет, горит, умирает в агонии, получает пулю в сердце одновременно, видя его расширенные, словно от героина, зрачки, зацикленные на ней одной. И стоило бы сбежать, дабы не рушить привычные правила игры, но вместо этого она стягивает с себя кофту и ломает правила, подчиняться которым больше нет сил. Будь что будет. Кай ненавидит себя за эту глупость, чувствуя обставленным со всех сторон железной клеткой. Бонни усмехается ему в лицо, душит повиновением, и от собственной недальновидности хочется разорвать ее в клочья. Добыча, смирившаяся со своей участью и научившаяся пользоваться бедственным положением, хуже охотника. Страшнее любого вооруженного до зубов головореза. От этой Бонни судорожно бьется сердце, и трясутся руки. От этой Бонни хочется сбежать и больше никогда ее не встречать. — Победила, — нехотя убирая свои ладони от ее горла, констатирует Кай и уходит, хлопая дверью. Он возвращается поздно ночью, дерганный и слабый. Она читает книгу у камина.

***

— Давай сыграем в игру, — без надежды на ответ однажды тянет Паркер, вливая в себя коллекционный виски из бара Деймона: — Правда или желание. — Правда, — тут же откликается Беннет, не отрывая взгляда от восемнадцатой книги по счету, который Кай начал вести от безделья. — И что за праздник на моей улице — ты заговорила! — он пораженно распахивает глаза, еще не веря тому, что на самом деле слышит ее голос. Бонни ведет бровью и оставляет без внимания его удивление, на которое ей насрать. Кай, поняв ход мыслей ведьмы, тут же натягивает улыбку на лицо. — Ох, ладно, ладно — правда значит правда, — он на момент задумывается, а после, протянув ей бутылку виски, поясняет, — только соблюдай правила игры: если тебе ответили или исполнили желание, надо пить. Иначе будет скучно. Так уж и быть, пусть с правды начну я. Загнув лист на нужной странице, Беннет откладывает том в сторону и забирает бутылку из его рук, избегая физического контакта. Причина, по которой она решается заговорить, проста, как никогда — она устала молчать. Ничего более или менее того. — Бонни Беннет снова в деле, — усмехается Кай, — так, точно, я должен сказать правду. Дай подумать… Хм… Должно быть, тебе будет интересно узнать что-то насчет себя, — он тянет гласные — Беннет закатывает глаза от раздражения, — правда в том, что ты первый человек, который перевернул мой мир. И в прямом и в переносном смысле этого слова. Ворвалась сюда, в эту тюрьму, такая гордая, и начала говорить, что правильно, а что нет, и видит бог — это меня покорило. Ты, — указательный палец упирается в грудь, — потрясающая. — Очень мило. Поехали дальше, — Беннет пожимает плечами, стараясь не думать о том, что этот ненормальный только что сказал. Глоток виски жжет глотку — вот что потрясающе в данном случае: — Я выбираю правду. Кай прищуривается, размышляет с минуту и, наконец, говорит: — Так, так… Бонни, скажи мне, а если бы ты и я встретились в реальном мире, то у меня бы был шанс? До того, как ты узнала, кто я и что сделал, мне кое-что показалось — ну знаешь, такое неуловимое притяжение и… — Да, — отрезает она, — если бы ты не был серийным убийцей и психопатом, то я бы наверняка запала на тебя. Твоя очередь. — Вечер откровений, — наигранно-театральным тоном восклицает ведьмак, присаживаясь напротив Бонни поудобнее, — ну что ж, пройду по лезвию ножа и выберу желание. Выбирай любой вид экзекуции — если уж на то пошло, то играю я честно. Его наивность Бонни поражает и даже в некоторой степени умиляет. Неужели этот идиот на самом деле думает, что ей нужны пытки, чтобы сделать ему больно? — Поцелуй меня. В одну долю секунды Каю закладывает уши, будто морская волна накрыла с головой и похоронила в своей пучине. Ему кажется, что то, что он только что услышал плод его же воображения, как и сама Бонни, сидящая с ровной, как струна спиной, и взглядом, полным непривычного спокойствия. Он поклясться готов, что этого не существует, но, даже моргнув, наваждение не исчезает и она продолжает смотреть прямо и гордо, так, будто не сказала только что какую-то невероятную чушь. — Что? — Требует повторения? — Бонни ставит бутылку на столик, — хорошо, я повторю — поцелуй меня. Замешательство, поселившееся только что в груди, мешает думать здраво: Кай ищет подвох, пытается понять смысл, но не выходит. Ни черта не выходит, когда это оказывается тем, к чему он не был готов. И было бы куда легче повеситься или застрелиться, чем дотянуться до ее губ и выполнить просьбу. — Неожиданно, — честно откликается Паркер и, выкинув за пределы сознания свои гребаные вопросы, решается. Настолько было просто брать ее и трахать, не думая ни о чем, кроме жажды поиметь, и настолько же сейчас сложно сократить расстояние в метр и сделать что-то до боли в сердце непривычное и правильное по всем меркам любых из миров. Кай нервничает — уже весьма очевидно — но, в один момент отпустив себя, перестав что-то постоянно прокручивать в голове, тянется вперед. Бонни дышит размеренно, Кай слышит каждый ее вздох и, замерев в сантиметре от губ, решается взглянуть в ее глаза. Зря, Паркер. Она — твоя погибель. Он тонет. Кай чувствует, что воздух застывает в легких, скручивается в тугой ком сердце и дробится грудная клетка. Бонни непоправимо близко — Бонни непоправимо далеко. И смысл происходящего доходит до него слишком поздно — тогда, когда сбежать из ловушки уже невозможно. Касаться ее губ с осторожностью, нежностью, трепетом так странно, что, едва совершив шаг в пропасть, Кай отстраняется, чтобы убедиться, что назад пути нет. И не было. Больше нет ничего — он целует ее, а она отвечает. Нежностью на нежность дробит на рваные куски, расшивая все раны прошлого и настоящего. Он путается в ее волосах пальцами, чувствуя, как ее теплая ладонь ложится на щеку — Кай сходит с ума, углубляя поцелуй и притягивая ее к себе ближе, так близко, что дышать становится невозможной роскошью. За что мне это проклятие? У проклятия мягкие податливые губы и нежная кожа, от прикосновения к которой по телу пробегает табун мурашек. Врать самому себе невозможно — такого у него еще не случалось. Кай трахал девчонок с курса, похабно целовал их тела, но никогда не испытывал такого щемящего ощущения близости с женщиной, которая сделала все, чтобы довести его до безумия. Бонни мечется, ненавидит себя, но с усилием воли стирает его грязные и низкие поступки ради одного момента правды, которую они оба отрицали весьма успешно все это время. Она стирает кровь, боль, страх, и падает в бездну, чувствуя, что эти руки впервые не бьют, а спасают. Я не сдамся, боже, я не сдамся ему. И сдается на вечность-мгновение, чтобы навсегда запомнить, что он мог быть другим. Важным, нужным, смелым, теплым — тем, кем он никогда не сможет стать на самом деле. Их первый поцелуй мог быть таким, но нет. Их первый поцелуй был запятнан похотью и искренним желанием сдохнуть. Бонни не забыть. И она отстраняется. Все возвращается на свои места: гостиная с камином, где скачет огонь в собственной клетке, давно сгустившиеся сумерки за окном, пара бутылок с горячительным на столике, и Бонни, сверлящая взглядом не застегнутую пуговицу на рубашке Кая. Дыхание предает, пульс предает, глаза предают — Паркер ощущает себя волчонком, осиротевшим и загнанным в угол не несущими добро людскими руками. Пустота заполняет его как сосуд, и стоило бы вернуться обратно к ней, вновь обнять, поцеловать, наверняка, против воли, но он не может, потому что слаб, как никогда раньше, перед этой девушкой, которая в один миг распотрошила в нем все, что было так тщательно разложено по полкам. Они сталкиваются взглядами — пронзительно — и Бонни, поджав губы, тянется за бутылкой, сообщая тем самым, что вопросы тут неуместны. — У меня желание, — спустя несколько минут режущего молчания, говорит Кай, заставляя Беннет взглянуть на себя. — Вперед. Паркер знает, что будет чувствовать себя идиотом и кретином, но ничего не может поделать с самим собой, переходя ту черту, за которую не имел права ступать. — Притворись, что ты на самом деле этого хотела. Непривычная обреченность мужского голоса застает Бонни врасплох. Она прищуривается, смотрит в его лицо, освещаемое языками пламени в камине и, складывая руки в замок, хрипло рубит правдой: — Уже. Игра перестает иметь какой-либо смысл — каждому понятно, что какой бы вопрос ни возник, какое бы желание ни появилось, правды больше не будет. Она уже на поверхности: Кай задыхается в ней, борется, Бонни же спокойно принимает и держится, что есть сил. Ощущение опустошенности на двоих, тягучее и тяжелое, одного придавливает каменной плитой вниз, а другую же возносит ввысь. Понять простое Паркеру не составляет труда — Бонни не сломить ни ударами, ни издевательствами. По сравнению с ней он слабый и никчемный человек, сломившийся под гнетом судьбы и решивший вынести свою боль на показуху в самом извращенном виде — через нее саму. И боги, с каким достоинством она ее несет на своих хрупких плечах, не отводя ястребиного взгляда, не смея упасть на колени — Паркеру бы стоило поучиться. — Я тогда сказал, что хотел бы быть таким, как ты, — кусая губы, сообщает он, — и это правда. Вот только не получится, — помочь унять дрожь внутри может только виски, и Кай пользуется этим, жадно вливая в себя алкоголь, а после встает и с улыбкой кивает: — Спокойной ночи, Бонни. На третьей по счету ступени он слышит брошенное Беннет в спину: — Жаль. Паркер устало прикрывает глаза и, не оборачиваясь, идет наверх. Не тебе одной, Бонни. Но… слишком поздно. И это знает каждый.