Worth Saving/«Достоин спасения/Стоит сохранить»

      За неделю до начала учебы       Кабинет директора школы Снейпа       Хогвартс, 1996       Гарри не собирался этого делать. Это было ошибкой, честное слово, ошибкой.       Он помогал Северусу привести в порядок кабинет директора до начала учебы. Снейп принес книги и свитки, Гарри должен был прибрать в кабинете и разложить их на полки в книжном стеллаже. Рядом с дверью стоял небольшой шкаф. Раньше там находился насест Фоукса, но феникс улетел в неизвестном направлении. Гарри это расстроило, но он мысленно желал Фоуксу удачи.       Гарри положил миски и игрушки их питомца, серого кота, примерно в ту же зону, где прежде обитал феникс. Он надеялся, что коту понравится его новое место. Хотя тот был волен уходить и возвращаться, когда хочется: Северус не препятствовал его свободе. После того, как Поттер это сделал, он открыл шкаф, чтобы положить туда наполнитель и немного кошачьей еды, и тогда ему на глаза попался Омут памяти.       Гарри вытащил его и поставил на шкаф, сообразив, что Снейпу он может пригодиться.       После он распаковал небольшую коробку с мягкой подкладкой. Внутри было несколько маркированных флаконов, содержащих воспоминания Северуса. Они клубились серебристыми завихрениями, субстанция представляла собой нечто среднее между жидкостью и газом. Гарри стало любопытно, и он просмотрел подписи. Воспоминания были датированы, и только у некоторых имелись названия. К его удивлению, он нашел бутылку с надписью «Самый большой страх Драко, или Шутка Гарри»... Гарри слегка усмехнулся, поняв, что это его собственное воспоминание о том, как он при помощи трансфигурации провернул шалость над Драко. По-видимому, Северус решил сохранить его.       «Это было весело! Я наконец поквитался с этим придурком, такая умора! Особенно когда он выбежал из ванной, в чём мать родила, и так припустил по коридору, что только пятки сверкали. Да ещё врезался прямо в МакГонагалл! Я чуть живот не надорвал от смеха!»       Гарри вдруг сильно захотелось посмотреть его еще раз. Он взял флакон с воспоминанием и вылил его в Омут памяти. Затем, ухмыляясь, нырнул в Омут с головой.       Он почувствовал, что вращается, а затем его выплюнуло... но не в тот момент, когда он наблюдал, как Драко нагишом бежит по коридору, а в спину того подгоняет трансфигурированный кубок. Это было вовсе не его воспоминание. В нём будто ощущалось что-то знакомое, и всё же оно было совершенно чужое...       Хогвартс       Июнь 1976       — Мне очень жаль, Лили, — начал я, набравшись духу всё прояснить. Я сожалел, как никогда в жизни, что сказал тогда эти слова. — Я не хотел этого говорить.       Её глаза были как две изумрудные льдинки: настолько холодные, что приморозили меня к месту.       — Можешь больше ничего не говорить, Снейп! Я не хочу ничего слышать!       — Пожалуйста! Послушай меня! Я правда не хотел, ведь я так не думаю!       — Тогда почему ты это сказал? Обычно ты не говоришь того, чего не думаешь. Ты сказал это, потому что так говорят твои новые слизеринские друзья? Я слышала их разговоры. Они думают, что грязнокровки — грязь под их ногами, паразиты. Говорят, что мы все должны быть уничтожены. Так я для тебя тоже грязь, Снейп?       — Нет, я никогда не... Чистокровность ничего не значит для меня, Лили... Ты знаешь это!       — Тогда почему ты общаешься с такими людьми, как Эйвери, Лестрейндж и Мальсбери? Почему ты водишься с такими плохими людьми?       — Я не общаюсь с ними... правда…       — Я же видела, Снейп, не пытайся меня обмануть, чёрт возьми!       — Я не!.. — Я разозлился. — Просто потому, что я с ними, не значит, что я считаю их действия правильными! Да кто бы говорил! Это ведь ты первая предложила подружиться с другими ребятами с собственного факультета, Эванс… И посмотри, с кем ты общаешься, — с этими ужасными Мародерами! Любезничаешь с Поттером, хотя Поттер частенько пытается наложить на меня какое-нибудь заклинание, да погнуснее!       Она покраснела:       — По крайней мере, Поттер не темный и не бросается в людей темными заклинаниями! Посмотри, что сделал Эйвери с Мари на той неделе! Как ты это называешь? Как ты можешь дружить с такими, как они, Сев? Они — зло!       Я стиснул зубы.       — Ой, а Поттер и его дружки чем-то лучше? Они, может, и не используют темные заклинания, но прекрасно обходятся без них. Изводят людей ради потехи. Не нужно быть темным, чтобы навредить кому-то, Лили! Они не убивают, не калечат, но их поступки оставляют другие шрамы!       — Не начинай, Снейп! Я уже устала от твоих стычек с Мародерами! Я устала придумывать тебе оправдания. Ты одержим ими, и тебя не волнует, что ты сам общаешься с людьми, которые больше всего жаждут убивать магглов и присоединиться к Сам-Знаешь-Кому! Может, были правы насчёт тебя...       Я уставился на нее, слишком потрясенный, чтобы произнести хоть что-то в свою защиту. Она ведь не верила в то, что говорила? Я люблю её, Бог свидетель. Я никогда намеренно не сделаю ей больно. Лили смотрела на меня, и её глаза метали молнии. Она и правда верит в худшее! Я досадливо выпалил:       — Ладно! Верь в то, что тебе больше нравится, чёрт подери! Ты ведь знаешь всё лучше, правда, Эванс?       — Всё кончено, Снейп, — заявила она холодно, а потом повернулась и пошла обратно к портрету на входе в гостиную факультета.       Я просто застыл на месте, и её слова эхом звучали в моей голове, как похоронный звон. Что я наделал?       Это было началом конца. После этого я больше не задумывался ни о чем, кроме учебы. Постоянно был угрюмый, подавленный и раздражительный, как мой отец в худшие времена. Все избегали меня, и это меня устраивало. Я был как раненый дракон, готовый откусить голову любому, кто подойдет слишком близко.       Вернувшись на каникулы домой, узнал, что моя мать умирает. Ни одно заклинание не могло бы спасти её. Конечно, я пытался. Были испробованы все лекарства и зелья, какие я мог только сварить или достать. Я применил все известные мне чары. Бесполезно. Она умерла одной леденяще-холодной декабрьской ночью, как раз перед Рождеством. Я был с ней. Держал её за руку, когда она испустила свой последний вздох.       И с ней ушла моя последняя надежда на то, чтобы иметь семью.       Когда я вернулся в школу во втором семестре, то был огорченным, злым. Горе разрывало моё сердце на куски, но я не знал, как и к кому обратиться за помощью. Мне было лишь известно, как лучше скрыть свои чувства. Так и поступил: скрыл свои чувства ото всех, и никто не знал, как близко я был к краю, я никому не открывался, пока чуть не погиб из-за Блэка в Визжащей хижине.       Конечно, я пошел к директору, думая, что он должен что-то предпринять. Ведь я чуть было не лишился жизни — оборотень почти укусил меня, и только благодаря быстрым рефлексам Поттера я был спасен, хотя мне и не нравится это признавать. У меня был должок перед высокомерным козлом, и я жаждал торжества справедливости. Думал, Дамблдор согласится, но вместо этого он велел мне держать рот на замке. Секрет Люпина не следует выдавать, сказал он, и я должен был поклясться хранить тайну.       — А как насчет Блэка? Он пытался убить меня, будь он неладен!       — Северус, я очень сомневаюсь в этом. Он говорит, что это было просто шуткой.       — О, замечательно! — усмехнулся я. — Просто шутка. Это было действительно смешно, сэр. Я чуть не умер от смеха!       — Мой мальчик, ты преувеличиваешь. Пойди отдохни. А я поговорю с мистером Блэком и остальными.       Не поверил ему ни на йоту. Он ни капли не казался сердитым, и я сомневался, что он собирается последовать букве закона. Он выглядел обеспокоенным. Но волновало его не моё состояние. О, нет. Он беспокоился из-за Люпина, из-за того, что кто-нибудь может узнать: директор разрешил оборотню учиться в Хогвартсе и тем самым поставил под угрозу всех обитателей школы.       Я так разолился, что готов был плеваться ядом. Но мне удалось на этот раз удержать себя в руках, и я сказал только: «Да, сэр».       Я ушел; и именно тогда осознал, как мало стоил в глазах старика.       Ничтожно мало.       Гарри ахнул, ибо он понял, что совершил ужасную ошибку, вылив этот флакон в Омут памяти. Это были воспоминания Северуса, а не его. Он только что вторгся в частную жизнь человека. Но он не мог оторваться от всплывавших перед ним, одно за другим, воспоминаний… в них он стал не просто случайным наблюдателем: он чувствовал то же, что Северус, и видел его глазами…       Несколько дней спустя       Я с нетерпением ждал окончания семестра, но в то же время боялся его. После смерти матери никто не мог уберечь меня от вспышек гнева и кулаков отца. Единственной спасительной уловкой было уходить из дома, едва он начинал пить, и возвращаться только тогда, когда он должен был уже валяться кулем на полу.       Но вынужден признать, что даже иметь дело с Тобиасом гораздо предпочтительнее, чем оставаться в школе и видеть Лили. Она игнорировала меня, видимо, из-за моего ужасного нрава — и гуляла с Поттером. Встретиться снова и переубедить бы её... но я был слишком труслив, чтобы выдержать перепалку с ней второй раз.       Я был несчастен: я потерял двух самых важных людей в своей жизни, и меня чуть не убили, но никто не наказал зачинщиков. Всем было плевать на меня — и членам моего факультета, и Дамблдору. Я задавался вопросом, лежа в постели после долгого учебного дня: тронуло бы моего отца, если бы Люпин меня убил? Наверное, нет.       Я точно знал, что он думал обо мне: он говорил это достаточно часто и пьяным, и трезвым. От меня нет никакой пользы, урод, который слишком остр на язык и должен знать своё место. Я ничего из себя не представляю, так, пара рабочих рук, чтобы готовить и приносить пиво.       Горечь и отвращение чуть не погубили меня тогда. Я ненавидел всех: мою мать за то, что оставила меня, Лили — за то, что не могла понять, слизеринцев — за то, что не защитили меня, Дамблдора — поскольку покрывал Мародеров после того, что они мне сделали, и самих Мародеров, как в анекдоте, за то, что мародеры. Но в основном ненавидел себя — за совершенную бесполезность.       Я лежал на постели, уставившись вверх. В пологе зияла дыра, которой хватало, чтобы я мог видеть потолок комнаты. После разговора с директором я почувствовал себя еще хуже и в первый раз за свою учебу придумал предлог, чтобы пропустить занятия. Понимал, что слишком подавлен, чтобы сосредоточиться на чем-либо, даже на зельях. Поэтому остался в своей комнате, притворившись больным. Но не чувствовал боли — лишь пустоту внутри.       Я был сыт по горло такой жизнью, устал от того, что люди дают свои глупые обещания и не выполняют их. Лили обещала всегда быть моим лучшим другом, но посмотрите, как она отвернулась от меня. Дамблдор обещал мне, что он будет относиться к Гриффиндору и Слизерину одинаково, но это не так. Новые слизеринские друзья обещали поддерживать, но когда Мародеры сыграли надо мной злую шутку, они не пришли на помощь.       Я взял усиленное зелье Сна без Сновидений из своего маленького схрона и стал задумчиво перекатывать в руках бутылочку с зельем.       Был только один человек, который всегда держал обещания. Единственный, кто, казалось, заботился обо мне. Хагрид. Он всегда приглашал меня на чай и булочки с голубикой в любое время, когда мне вздумается. Он никогда не спрашивал о семье, хотя, я думаю, он догадывался, что дома жизнь не сахар. Но так как он не допытывался, я чувствовал себя с ним свободно.       Покрепче сжав в руке зелье, я выскользнул из комнаты и вышел в сумерки. Время, когда небо пестро-серое, но солнечные лучи ещё не исчезли с небосвода. Быстро направился к Хагриду. Подойдя к хижине, постучал несколько раз.       — Хагрид? Ты дома?       Нет ответа. И дверь была заперта. Я мог бы открыть её с помощью чар, но не хотел срывать с петель. Всегда был очень закрытым человеком и потому старался уважать частную жизнь других людей.       Сердце ушло в пятки.       Никого, к кому бы я мог обратиться. Некому рассказать, как мне стало страшно спать без света, как при взгляде только на изображение оборотня начинает тошнить. Я подумал, что я трус.       — Бесполезное, ничтожное отродье! — зарычал Тобиас в моих мыслях. — Всё, что тебе под силу, так это применять заклинания! А в последнее время и это у тебя хорошо не получается. Ты не смог спасти маму, ты потерял единственного настоящего друга, ты — жалкий ублюдок, недостойный ничьей любви. Почему бы тебе не сделать одолжение себе и всему остальному мир в придачу: просто заснуть и никогда не проснуться? Да кому ты нужен вообще?       Уставился на флакон в своей руке и почувствовал, как глаза застили слёзы.       Я уже знал ответ на этот вопрос.       Никому.       Я потащился вокруг хижины к заднему двору, так как впереди меня мог кто-нибудь увидеть.       Сев на тропинке, ведущей от задней двери хижины к тыквенной грядке, я снова и снова вертел флакон в руках.       Когда моя мать умирала, а я сидел у её постели, спросил её один раз, боится ли она умереть и отправиться на небеса. Она сказала мне: нет, потому что на небе чудесно, ведь это место, где все надежды и мечты сбываются.       Я надеялся, что она там счастлива.       Закрыл глаза и откупорил флакон.       Может быть, я должен присоединиться к ней. Всё лучше, чем влачить существование здесь.       Я проглотил зелье и повалился на землю.       Ожидал, что никогда больше не проснусь снова в этом мире.       Вместо этого я, когда открыл глаза, обнаружил, что нахожусь в знакомой хижине и лежу на удобном соломенном матрасе в углу рядом с большой и старой черной плитой. Глаза испуганно шарили по комнате. Мне стало страшно, и на какой-то миг я потерял представление, где нахожусь.       Тогда же увидел Хагрида, помешивающего тушеное мясо в горшочке на плите.       Сначала я был рад увидеть его: я понял, что это он спас меня. Но мгновение спустя меня одолела досада. Кто просил его вмешиваться? Я ведь недостоин того, чтобы меня берегли. Конечно, Хагрид знал это. Или же?