Worth Saving/«Достоин спасения/Стоит сохранить»

      Примечание автора: Северус борется со своей депрессией, и Хагрид пытается ему помочь.       Запах тушеного мяса, пробудивший меня, заставил желудок заурчать. Я не помнил, когда последний раз ел. Хотя в школе мне не приходилось затягивать пояс так, как дома, я никогда не ел много на школьных завтраках, обедах и ужинах. Обеденный зал в Хогвартсе был слишком шумным, и мне часто приходилось быть настороже, чтобы не пострадать от шалостей Мародеров, поэтому в компании других людей я обычно ел очень мало. Уже давно убедил эльфов присылать поздний ужин мне в комнату; или же я спускался поесть на кухню. Но в последнее время питался как попало, и всё, что я ел, как правило, потом отправлялось в унитаз. Депрессия не сочетается с едой. По крайней мере, не в моем случае.       Но теперь я чувствовал, как слюна заполняет рот и грозится вытечь на пёстрое одеяло, которым я укрыт. Усмехнулся про себя. Я был таким безнадежным идиотом! Даже не смог сделать всё правильно. Или Хагрид решил спасти меня от самоубийства? Я не мог взять в толк. Думал ведь, никому нет до меня дела.       Тем не менее я здесь, жив и нахожусь в тепле и уюте дома Хагрида — последнее место, где я ожидал себя увидеть. Отец всегда говорил, что мне уготовано место в аду за то, что я наглый мальчишка и использую окаянную магию. Когда мама умерла, он даже не потрудился прийти на похороны. Не то чтобы я хотел его там видеть. Он не смог бы сделать ничего, чтобы утешить меня. Никто не смог бы.       Мне до сих пор её не хватало, она умерла в декабре — всего лишь шесть месяцев назад, оставив меня без родительской поддержки. И что еще хуже, нет никого, кто заботился бы обо мне. Никого. Я понял, что пытаюсь сморгнуть появившиеся слезы… снова. Я не мог понять себя. Я никогда не плакал. Никогда. Я думал, что все слезы из меня уже давно выбил Тобиас, когда в одиннадцать лет я получил письмо из Хогвартса. Один-единственный акт открытого неповиновения, который я выказал ему, и за него я был нещадно бит. Но это того стоило, и моя мама смогла тогда убедить его, чтобы я пошел в школу. Там я был далеко от своего отца и мог научиться контролировать магию, доставшуюся мне по рождению от матери. Я желал, чтобы мама развелась с этим противным ублюдком, но по непонятной мне причине она осталась с ним, может быть, это было из гордости или страха… или даже из-за некой безнадежной неразделенной любви. Я ни разу не спрашивал, а теперь никогда и не узнаю этого.       «Любовь делает из мудрецов дураков, — язвительно подумал я. — Я не помню, где это прочитал, но это правда. Я до сих пор люблю Лили и, вероятнее всего, буду всегда любить, несмотря то, что она отвернулась от меня. Но она, как и мама, покинула меня, и мне больше не к кому обратиться».       Так было до этого момента.       Привстал, оперевшись на локоть. Я все еще был в школьной форме, хотя Хагрид снял мантию, галстук и туфли и расстегнул пуговицу на воротнике.       Он, должно быть, предположил, что я потерял сознание от жары. Или, по крайней мере, буду на это надеяться. Пожалуйста, пусть он не подумал, что я действительно решился наложить на себя руки. Я не нуждаюсь в чьей-либо жалости. Просто хочу, чтобы никто не думал обо мне.       Такой жалкий дурак, как я, заслуживал именно этого.       Услышав шорох одеяла за своей спиной, Хагрид повернул голову от горшка и добродушно улыбнулся мне.       — Проснулся, значит, парень? Хорошо. Если ты нуждался в месте для ночлега, то мог бы постучаться. Моя дверь всегда открыта для тебя, Северус.       Вздохнул с облегчением. Так… он подумал, что я заснул. Ну, в принципе, это так и было. Я смотрел на него молча, слишком ошеломленный тяжестью на душе и утомленный, чтобы что-то ответить. Я хотел прекратить своё существование, а вместо этого почему-то цепляюсь за жизнь, несмотря на всё произошедшее. И я даже не знаю почему.       Хагрид, казалось, не возражал против моего молчания. Он просто похлопал меня по плечу. Я вздрогнул, и он озабоченно взглянул на меня.       — Извини, тебе больно? Я иногда забываю, что ты гораздо меньше меня.       Покачал головой. Дружелюбное похлопывание Хагрида — это примерно то же, что у Клыка приветственное облизывание. Я просто не люблю, когда меня касаются, особенно если это взрослый мужчина. Я получил слишком много пощечин и пинков от своего отца, поэтому даже касания невзначай от человека, которого я знал и который не навредил бы мне, нервировали. Я был как дикий кот, настороженный и готовый отпрыгнуть при любом неосторожном движении.       Хагрид не обиделся на моё недоверие. Вместо этого он сказал:       — Тебе повезло, что мне попались кролики, я потушил мясо. Иначе бы тебе пришлось жевать хлеб с джемом, потому что у меня вчера закончился мёд. Надо будет сходить к другому улью завтра. Тебе слишком поздно возвращаться в замок, так что ты мог бы остаться здесь. Я не против компании.       А я чью-либо компанию мог выдержать с трудом, но у меня не повернулся язык сказать это. И я просто сохранял молчание.       Хагрид вытащил две деревянные тарелки и ложки из посудного шкафа и, разложив по порциям тушеное мясо, поставил тарелки на стол. Налил стакан эля для себя и стакан тыквенного сока мне:       — Садись поешь, Северус.       Я повиновался, потому что привык слушаться старших и был голоден.       К тушеному мясу прилагалось немного пшеничного хлеба с хрустящими семечками внутри и кувшин масла. Я все съел молча, смакуя каждую ложку и каждый кусок, как будто за свою жизнь не ел ничего вкуснее. Мне так понравилось, что я захотел добавки. Но я не мог попросить о добавке.       И только смотрел в пустую тарелку, облизывая губы.       Хагрид, видимо, прочитал мои мысли (или это так казалось), потому что он, перегнувшись через стол, подложил мне добавки и дал еще ломоть хлеба.       — Вот, а то ты слишком худой для растущего мальчика. Ешь еще. Вас что, в замке не кормят?       Я не стал отвечать, а просто съел вторую порцию. Ни одно блюдо в замке не казалось мне таким вкусным, как это простое тушёное мясо и хлеб. Хагрид, при всех своих громадных размерах и якобы ограниченном интеллекте, хорошо готовил и не перегибал со специями.       Я даже пил тыквенный сок, хотя обычно не притрагивался к нему, потому что находил его слишком сладким.       — Экзамены ведь закончились? Бьюсь об заклад, ты успешно справился с ними. Никогда не видал более умного ребенка, чем ты. Осталось чуть больше недели — и ты отправишься домой. Ты с нетерпением ждешь лета, не так ли?       От простых слов Хагрида, восхваляющих мой ум, стало приятно, внутри поселилось тепло. Меня хвалила только мама. Даже Слагхорн принимал как должное, что я искусен в зельях, он и не думал отметить, что я хорошо постарался. Но мгновение спустя меня прошиб холодный пот, и я вздрогнул. Ждёшь лета? Никогда в жизни! Целое лето в одном доме с Тобиасом, выживу ли я после этого? Мне хотелось навсегда остаться в школе.       Я сразу наклонил голову так, чтобы волосы упали вперёд и скрыли мои глаза, дабы Хагрид не увидел в них страх. Я пытался не думать об аде, который ждал меня в Тупике Прядильщика. У меня осталась только одна благословенная неделя, чтобы не думать о нём...       «Спокойно, Сев. Спокойно. Не позволяй страху взять над тобой верх. Держись».       В горле застрял комок, а желудок сжался от ужаса. Я сильно боялся потерять замечательный ужин, который только что съел. Но, сделав глубокий вдох, я заставил себя расслабиться. Медленно отпил тыквенного сока, и в конце концов ужин перестал проситься наружу.       Большой мокрый нос уткнулся в меня, и я посмотрел вниз. Клык сидел рядом со мной, тяжело дыша и виляя хвостом, с его челюстей уже накапала лужа на полу. Прежде я бы отпихнул морду этого попрошайки, но сейчас был так утомлён, что не возразил бы, даже если бы целая река его слюней натекла на мои носки. И я скормил ему весь оставшийся у меня хлеб.       Он съел угощение и облизал мою руку.       Хагрид усмехнулся, а я торопливо вытер руку о штанину.       — Ах, ты угостил его. Теперь он будет твоим лучшим другом навсегда. Мне кажется, что тебе это нужно.       Я замер. Сколько же он знает о Лили и обо мне? Неужели весть о нашей с Лили размолвке дошла и до ушей Хагрида? Я открыл было рот, чтобы сердито возразить, что мне не нужен друг, что я не нуждаюсь ни в ком, тем более в глупой собаке, которая пускает слюни водопадом, но тут же закрыл. Зачем говорить что-то? Какой смысл? Зачем Хагриду знать моё мнение…       Клык положил голову мне на колени и блаженно вздохнул.       Я посмотрел на него сверху вниз. Я б хотел, чтобы он отошёл от меня. Но он не уходил.       Хагрид после ужина занялся уборкой, и я почти решился предложить помощь. Мама научила меня, как мыть за собой тарелки, когда мне было три, а я просто сидел, пока мытьём занимался Хагрид, как лентяй какой-то или богатый засранец вроде Поттера и Блэка, выросших в доме с домовыми эльфами, которые вытирали им задницы по первому зову.       Но потом я напомнил себе, что мне теперь плевать на всё, и остался сидеть на месте.       Хагрид спокойно приговаривал:       — Сегодня, когда проверял капканы, увидел детеныша фестрала. До чего же милое создание: неокрепшие ножки разъезжаются, хвостик болтается туда-сюда. Большинство людей фестралов не видят. Только тот, при ком умер близкий человек, может разглядеть фестралов. Я видел, как умер мой отец, когда был мальчишкой. Мне тогда было двенадцать. Я никогда не знал мою мать, она ушла, когда я был маленьким. Мой папа растил меня, а потом он заболел, и после его смерти я был на попечении Министерства. По крайней мере, пока учился в Хогвартсе, ведь в итоге меня исключили.       «Исключили? Неужели Хагрид был исключен из школы?»       Я не знал об этом. На кончике языка вертелся вопрос, почему так произошло, но я закусил губу. Я не имел права настаивать на объяснениях, это было его личное дело, и мне совать нос в чужую жизнь не следовало. Поэтому я молчал, только глаза предательски выдавали моё удивление.       Но я чувствовал жалость к нему, потерявшему отца в таком молодом возрасте. Это, должно быть, трудно. И так же больно, как и когда я потерял мать.       — Иногда я смотрю на фестралов и вспоминаю прежние времена... Я не знал, что он болен, пока однажды не вернулся домой на каникулы и не увидел, что он лежит в постели. Мой папа никогда не спал подолгу, и я понял, что что-то не так. Плохо было дело. Но он сказал, чтобы я не волновался, говорил, ему станет лучше. Я предложил варить ему зелья, но он попросил, чтобы я просто немного посидел рядом и поговорил с ним. Так я и сделал. Он уже тогда знал, что не выкарабкается, и просто не хотел расстраивать меня. Мой отец всегда был хорошим и добрым, — на этих словах Хагрид всхлипнул и вытер большую слезу, вытекшую из глаза.       Я уставился на стол из полированной древесины и изо всех сил сдерживался, чтобы не разрыдаться. Его слова подняли что-то в моей душе, там, где было холодно с тех пор, как умерла мама. Я сидел днями и ночами рядом с ней...       Я сидел рядом с её кроватью, держа её за руку, которая казалась удивительно маленькой по сравнению с моей. Тёмные глаза моей матери встретились с моими, яркие, со странным пламенем, потусторонним отблеском, и я понял, что все мои молитвы и надежды были напрасны.       Всех моих зелий было недостаточно, чтобы удержать смерть на расстоянии.       Она уже была здесь, в комнате, её ледяное дыхание пробиралось даже сквозь слои одеял и согревающие заклятия.       «Уходи! Ты не получишь её! — сердито кричал я призраку смерти. — Её время ещё не пришло. Я не хочу оставаться один. Приходи позже!»       Но смерть осталась, равнодушная к моим проклятиям и мольбам.       Эйлин начала кашлять, и я прошептал ей: «Мама... Я здесь, с тобой». Я пересадил её в сидячее положение. Как жаль, что больше я ничего не мог для неё сделать!       — Спасибо. Северус… — Она замолчала и сжала мою руку. — Я бы так много хотела показать тебе... так многому научить... но у меня не было времени... Мне очень жаль…       — Нет, мама. Пожалуйста. Ты не должна о чём-либо сожалеть.       — Нет? Ах, Сев... Я о многом сожалею... но я никогда не жалела, что у меня появился ты, мой сын... Помни об этом…       — Я буду помнить, обещаю.       Эйлин улыбнулась и бледной рукой погладила по моей щеке:       — Так мало времени... хотя время бесконечно... Я так устала, Сев. Я хочу только покоя...       — Нет, мама, подожди.       — Отпусти меня, Сев. Ты ведь знал, что этот день придет, я тебе говорила об этом, еще когда пришли первые результаты обследования.       — Я не могу... — я смотрел на неё, и боль исказила моё лицо.       — Но ты должен, — настаивала она.       — Нет, я люблю тебя! Пожалуйста, не покидай меня! Пожалуйста!       — Мне жаль, но я не могу... Они зовут меня... зовут меня домой... Я люблю тебя, Северус… Помни это…       Она умерла на моих глазах. Я крепко сжимал её руку, пытаясь оттянуть неизбежное. Но пришла ночь и отняла её у меня. Я ничего не мог поделать. Мне оставалось помнить: любовь приносит боль.       Я вспоминал её последние слова. В сердце будто воткнули кинжал и поворачивали его вокруг оси, а я скрючился от этой боли и задыхался. «Мама, почему? Почему ты оставила меня здесь? Ты так нужна мне. Так нужна…»       Я подавил слёзы. От них никакой пользы. Они не вернули бы её. Не смогли бы исцелить моё разбитое сердце. И ничего не исправили бы. Мои глаза щипало от непролитых слёз. Слёзы для трусов, а я не был трусом.       — Я слышал о твоей маме, — очень тихо сказал Хагрид. — Дамблдор рассказал мне. Я сожалею так сильно, что не передать словами, Северус. Я знаю, что это такое — потерять родителя. Потерять того, кто был тебе единственной опорой.       От его проницательности я лишился дара речи. Как он всё понял? Я никогда и никому не говорил о том, какая жалкая жизнь поджидала меня дома. Так было лучше. Я посмотрел на него настороженно из-под челки.       Он подал мне через стол огромный зеленый платок:       — Ты не хотел бы завтра пойти со мной, парень, посмотреть фестралов? Ты, как и я, способен их видеть, может, тебе бы полегчало.       Я не понимал, как это поможет, и не стал пока отвечать. Я ещё не знал, что буду делать завтра; как оно наступит, тогда и решу. Утро вечера мудренее.       — А ещё я должен пойти и осмотреть грифона, повредившего себе крыло, он в сарае. Он практически здоров, скоро поправится и сможет летать. Ты когда-нибудь видел летающего грифона? Прекрасное зрелище!       Его голос был полон детского восторга.       Я никогда не видел ничего подобного, но попытался представить, и от этого боль, до сих пор сжимающая сердце, чуть ослабла. Это вроде бы малость, но лучше, чем ничего.       — Можешь выпить чаю с кексами, если хочешь, — сказал мне Хагрид. — Я вернусь через пару минут.       «Пара минут» Хагрида превратились в почти пятнадцать минут, я уже потерял терпение, вернулся на матрас и с помощью палочки трансфигурировал для удобства свою одежду в пижаму. Я до сих пор не решил, желаю ли я вернуться в мир живых, но лучше размышлять над этим с удобством.       Я свернулся клубочком на кровати лицом к стене.       Почувствовал, что на матрас забрался кто-то ещё и лёг рядом со мной.       Клык.       — Вот же большой прилипала! — зашипел я. — Уходи! Ты воняешь, и я не хочу спать с лужей собачьей слюны.       Но Клык проигнорировал мой возмущенный тон и просто растянулся возле меня. Он был почти такого же роста, как и я, а ещё он был теплым — теплым, мягким и живым. А ещё храпел у меня над ухом. Прекрасно! Просто прекрасно!       Я закрыл глаза и попытался сделать вид, будто я в другом месте, а не в ловушке рядом с двухсотфунтовым борхаундом*. Но ум постоянно возвращался к ночи, когда умерла мама, и каждый раз, когда я пытался отрешиться от этого воспоминания, его заменяло воспоминание о ссоре с Лили. Чувствуя себя совершенно несчастным, я свернулся и уткнулся лицом в подушку.       Я не хотел плакать, но слезы полились сами собой. Тихо. Мои руки сжались в кулаки, достаточно сильно, чтобы оставить следы на коже. Слезы выкатились из глаз, и матрас промок.       Клык проснулся и лизнул моё ухо. Я оттолкнул его. Он заскулил, застучал хвостом и положил морду мне на плечо.       Я слышал, как вернулся Хагрид, и притворился спящим, крепко зажмурив глаза.       Он подошел ко мне, и я почувствовал, как его тень нависла надо мной, но он не пытался разбудить меня.       Хагрид потушил лампу и лёг в постель у противоположной стены, дождавшись этого, я перестал притворяться спящим и расслабился.       Похоже, я задремал, потому что очнулся посреди ночи, вслух умоляя маму не покидать меня.       Клык спал за моей спиной, я протянул руку и погладил его.       Внезапно всё отчаяние и горечь утраты навалились на меня, и я всхлипнул. Не успел я опомниться, как солёная влага снова полилась из глаз.       Но я не издал ни звука. «Перестань плакать, чёрт возьми! Хватит хныкать, как девчонка!» — мысленно зарычал я на себя в духе ненавистного Тобиаса.       Это не помогло. Слёзы и дальше текли. Я не мог остановить их.       Тогда я почувствовал, как большая рука поглаживает меня по спине.       — Хорошая собака, Клык. Хорошая собака, — пробормотал Хагрид.       Я застыл, когда он прикоснулся ко мне. Но потихоньку успокоился, думая, что он ошибся и посчитал, что касается в темноте Клыка, а не меня.       Его рука продолжала гладить меня, двигаясь вверх и вниз по спине, и всё это время я плакал молча, пока наконец не уснул, полностью разбитый, в то время как Хагрид утешал меня. Мне стало лучше, даже если он и делал это по ошибке.