Пьяная вишня

      Никогда в жизни Жан не думал, что когда-нибудь сможет так потерять голову. Пока предмет неукротимой страсти не попадал в поле зрения вроде ничего было, вполне терпимо. И думалось, и говорилось спокойно, и даже рассудительно, насколько Жан вообще был способен рассудительно думать и говорить. Ну, накатывала иногда меланхолия; тогда Жан смотрел на закатное солнце и думал, за что ему такое наказание? И все. Но стоило только увидеть зазнобу свою, занозой в душе засевшую, так буквально рвалось что-то внутри, раздирало на мелкие кусочки и тело, и сознание, превращая все в кровавое марево. Глаза как пеленой застилало, и начинал Жан творить дурное, отхватывая наряды вне очереди от начальства и огребая от сослуживцев.       Зазноба же нрав имела крутой и нетерпимый, о чувствах Жана не подозревала, и это было к лучшему. Иногда ночами представлялось жаркое и запретное, такое, что кругом шла голова, и тело дрожало как натянутая тетива. И с губ сам собой срывался бред горячечный. Но стоило днем увидеть непокорный разлет бровей, как чувства сокровенные сгорали в пламени. Поэтому молчал Жан, про себя страдая, вздыхал на закаты и звезды, в душе лелея смутную надежду.       Очередная попойка бравых разведчиков изначально никакой особой идеи в себе не несла. Ну вечер был. Ну делать было нечего. Как-то сами собой начали подтягиваться в общий зал. А там Саша с Микасой как-то наметали на стол бесхитростной закуски. А тут и Жан с Конни притаранили еще неделю назад экспроприированную в близлежащей деревне бутыль самогона. Долго думали над первым тостом, потому что просто так пить понаехавший внезапно — впрочем, как и всегда — Смит не велел. Каждый задумался о своем: кто о несчастной любви, кто о недавно разбитой чашке с незабудками, кто о титанах и банке сгущенки, припасенной на полке за старыми носками. Кто-то очень переживал за нарушение устава, в данный момент грозящее вот-вот начаться. А кто-то — что не хватит закуски. На лицах некоторых было написано явное разочарование отсутствием идей, потому как выпить уже хотелось страшно. Спасла всех Ханджи, предложив просто — за поднятие боевого духа. И понеслось.       Жан чем больше пил, тем больше мрачнел. Даже не мрачнел, а прибавлялось в нем мрачной решимости взять и сказать уже, и будь что будет. Надоело кругами ходить, на луну вздыхать, идиота из себя строить. Уже налитых кровью глаз не сводил с зазнобы, ловя каждое движение, ревностно подмечая случайные касания чужих рук к тонким сильным, своим. Не вытерпел, вскочил слишком порывисто, качнуло. Обвел всех мутным взглядом и, спотыкаясь, вылетел из душного зала, едва не сбив с ног капрала. Куда шел — неизвестно, просто подальше от занозы, впивавшейся в сердце так, что не вытащить; чем больше стараешься, тем глубже проникает.       В темноте мелькнул силуэт, до оскомины знакомый, вызывающий приливы бешенства с самой кадетки.       — Йегер! Какого лешего ты тут делаешь?       — Ссать иду, Кирштайн, — огрызнулся Эрен, даже не оборачиваясь. — Либо отвали, либо идем со мной, подержишь.       Адреналин ударил в голову, частично разбивая самогонный морок. Почти не соображая что делает, Жан рванул вперед и, ухватив наглеца за предплечье, со всей своей дури отшвырнул к стене.       Затылок Эрена смачно шмякнулся о каменную кладку.       — Ты сдурел совсем?! — взвился Эрен, игнорируя звездочки перед глазами.       — Заткнись, — рявкнул Жан, наступая на него и тяжело опираясь на стену руками по обе стороны от его головы. — Хоть раз, заткнись, Йегер, — он оказался почти вплотную, так близко, что их челки почти соприкоснулись. — Заткнись и дай сказать другим…       Его рука сама против воли потянулась к лицу Эрена, растопырившись, сжала скулы. То ли самогон был виноват, то ли встреча затылка со стеной, но Эрен замолчал, насторожено высверкивая глазищами. Было на сей раз в Кирштайне что-то если не пугающее, то завораживающее точно. Нечто, действительно заставившее его замолчать и выжидающе уставиться на противника.       Никогда в жизни Жан не думал, что когда-нибудь сможет так потерять голову. И не из-за грудастой соседской девчонки, выросшей раньше подружек, а из-за этого вечно раздражающего выскочки. Хотелось набить ему морду. И сделать с ним все то, что мерещилось короткими летними ночами. Но ведь не позволит… Вон как глазищами сверкает и следит за каждым движением. Даже врезать не позволит!       И понимая, что еще секунда и вырвется его зазноба, а то и в глаз засветит, прижал его всем телом к стене, как девку за амбаром, и впился в желанные губы. Жадно, нетерпеливо раздвинул их, пользуясь замешательством, пробуя на вкус и понимая, что именно так бывает, когда в омут с головой. Как первый полет на приводе, когда все заходится на грани, и понимаешь, что все тренировки — ерунда, что ничто не сравнится с настоящим полетом. Так и Эрен был настоящим.       Странно, но Эрен не сопротивлялся. Нет, он не отвечал на наглый поцелуй Жана, но и челюсть ему за такое не сломал. И глаз не выбил. Какое-то время он просто позволял себя целовать, а потом, словно очнувшись, вздрогнул и спокойно, но настойчиво отстранил Жана, выпутываясь из жаркого плена его рук и губ.       — С ума сошел? — задал резонный вопрос Эрен. — Или упился внулину?       Жан едва заметно усмехнулся, касаясь щеки Йегера, и потянулся за продолжением, но пьянящие губы исчезли — в последнюю секунду Эрен отвернулся. Тогда Жан заграбастал его руками, навалился, вжимая в стену, уткнулся куда-то за ухо, жадно вдыхая долгожданный и чуть горьковатый запах кожи и волос.       — Всю душу ты мне вытянул, — зашептал пряно, горячо. — По ниточке… Не могу так больше, слышишь? Шею бы свернул если б мог… днем… а ночью всякое мерещится, неправильное, но сладкое…       Его руки метались по обманчиво податливому телу, сжимали, гладили, упивались. Колено скользнуло между ног Йегера, надавило.       — Что с тобой, Жан?       Эрен говорил тихо, словно опасаясь растревожить сумасшедшего, руки жановы стягивал осторожно, голову отклонял все дальше, избегая целующих губ.       Жан хохотнул коротко, горько.       — Да люблю я тебя, — выдавил.       И набросился на Эрена с новой силой, пользуясь замешательством. Перехватил раздражающие руки, стиснул запястья и целовал, целовал, целовал губы манящие, теплые, сочные. Дурманом растекалось по венам безумие, хотелось большего.       — Ты пахнешь пьяной вишней, — выдал хрипло, смотря в такие близкие глаза цвета майской зелени под бровями вразлет. Коснулся пальцами пылающей скулы, приласкать хотел, но кончилось полночное волшебство.       Особо не раздумывая, Йегер коротко замахнулся и ударил. Метил головой в переносицу, но из-за выпитого и дикости происходящего промазал, да и Жан увернулся в последний момент. Звонкий хрусткий удар, обещавший лишить противника желания лапать и лезть с поцелуями, вышел смазанным и по касательной. Зато, повинуясь инерции и самогону, Эрена повело вперед, а Жана в сторону, и оба рухнули с завидным грохотом на пол, хотя вроде как грохотать было им нечем. Разве что костями.       Падение оказалось неудачным для первого и удачным для второго — Йегер оказался снизу. Жан, не растерявшись, снова ринулся на осаду бастиона эреновой добродетели, но был остановлен колючим взглядом исподлобья.       — Только попробуй, Кирштайн, зубы выбью.       — Ни хрена ты не понял, Йегер, — выдохнул Жан, чуть приподнимаясь и садясь на ноги лежащего под ним Эрена.       — Все я понял. Только не пойму, какого рожна ты с Микасой, если меня… — Эрен запнулся.       Произнести «если меня любишь» оказалось практически невозможно. Одно дело знать, другое дело сказать такое самому, это же все равно как услышать и признать. А так можно делать вид, что и не было ничего, что примерещилось спьяну.       — Ну так почему тогда ты с Микасой? — повторил Эрен, устраиваясь на прохладных плитах пола поудобнее, насколько ему это позволяла тушка сидящего сверху.       — С тобой не могу, — наконец, выдал Жан, — так хоть с ней.       Эрен отвел глаза.       — Знаешь, что самое смешное, Йегер? — неприятно усмехнулся Жан. — Она со мной тоже потому, что с тобой не может. Я сплю с ней — представляю тебя, она спит со мной — представляет тоже тебя. Отличная мы с ней пара, что скажешь?       Хоть и лежать Эрену было неплохо, и плиты приятно холодили разгоряченное сумбурными ласками Жана тело, и голова не так кружилась от выпитого самогона, но ситуация зашла в тупик.       — Слезь с меня.       Жан ничего не сказал, но привстал, правда, тут же обратно сел, но теперь уже на пол, и прислонился спиной к стене. Эрен перекатился на живот, встал на карачки и с трудом поднялся на ноги.       — Его любишь? — внезапно спросил Жан.       — Кого? — Эрен перестал делать попытки заправить вылезшую рубаху в штаны и упрямо мотнул головой, удерживая равновесие. — Понятия не имею о чем ты.       — Да перестань ты дурака валять, — в голосе Жана были прежние нотки насмешки и раздражения. А еще, кажется, желчной горечи, которая, как ни старался он, все равно просочилась, паскуда. — Уж не знаю как все, но я-то вижу. Сохнешь по нему.       Эрен ничего не ответил. Правильно. Что тут ответишь? Жан наблюдал, как неуверенными шагами его неразделенная любовь удаляется по коридору, придерживаясь стенки.       — Эрен!       Кажется, Жан впервые назвал его по имени, и то было странное ощущение, даже пугающее. Непривычное. Словно кто-то другой произносил слова на неизвестном певучем языке.       — А если бы не он, — продолжал Жан, — ты бы дался?       Мгновение перед ответом мог оценить только ожидающий его. Чуть дольше, чем следовало.       — Захлопнись, Кирштайн, — огрызнулся Эрен почему-то охрипшим голосом, заворачивая за угол.       Жан довольно улыбнулся в темноту.