Константа

Ты можешь заставить меня молчать, Сказав, что это приказ. Ты можешь разбить зеркала, Которые помнят, но лгут.

      21.05.2014 года.       23:15 — Сформулирую иначе. Вы употребляли наркотики вместе со своей сестрой, Ларисой? И вы же помогли ей умереть, сделали «золотой укол». Рассказывайте, если дорога жизнь вашей красотки, — вскрикнула Оксана в эфире повисла тишина. Галина, с ужасом глядя на подчиненного, думала, что хуже дня в ее жизни не случалось давно. И отчаянно жалко было Ваню, поникшего и как-то постаревшего разом. Ужасно непривычно, дико, было видеть на его лице, с огромными, по-детски распахнутыми глазами, резче проступившие морщины, темные круги на тонкой, словно пергаментной кожей. Помертвевший взгляд пугал. Но когда Тихонов заговорил, стало еще хуже. — Все началось после того, как погиб жених Лары. Я не знал, как ее вытащить из этого состояния, сидел с ней… Потом пришлось выходить на работу, в универ вернуться. Она стала исчезать, говорила, что работает, приносила деньги. Начались пьянки, гулянки. Нашел однажды у нее «колеса», Ларка отнекивалась, что не ее. Все улеглось, я закрутился с работой, сессией. А как раз под Новый год она пришла домой под кайфом, избитая, в разорванной одежде… Мне было настолько плохо, что решил и сам закинуться, раз сестру не смог уберечь. Это было ужасно. Прошло несколько лет, я тянул Лару как мог, лишь бы жила… Один раз у нее случилась такая ломка, что она попала в больницу, с переломами, сотрясением… Пока лежала, дежурил у нее. Лариса тогда и попросила, что умрет лучше от дозы и дома, чем в больнице. Просила ей помочь. А я… малодушный идиот, не выдержал. Да, я сделал это! Ввел ей дозу. Тихонова, после этой вынужденной исповеди буквально трясло, как от озноба. Противно и тонко позвякивали наручники, которыми его руки были прикованы к стулу. Иван специально склонил голову и прикрыл глаза. Чтобы не видеть ничего самому и главное, чтобы не видеть лица Рогозиной. Для него это было даже хуже «душевного стриптиза», болезненней. — Зачтено. Галина, вопрос Вам. Расскажите, как вы лечили боевиков, предавали родину. Вспоминайте, полковник: Фуркад Валидов, Джамиль Безоев, Рахим Газаев… — Клятва врача не распространяется на род деятельности, вероисповедание, национальность. Я не считаю это предательством. Всего лишь выполняла приказ. И у вас не полная информация, они были в плену. А пленным, как известно, полагается медицинская помощь. Углубляться в медицинские тонкости полковник не стала. Да, она помнила ту троицу, названную преступником. Но рассказывать, как она извлекала пули, накладывала швы и тугие повязки, вправляла вывихи и переломы, не собиралась. — Идем дальше. Иван, вы готовы? Отлично. Вас из камеры СИЗО вытащила товарищ полковник. Чтобы вы, теперь уже легально, продолжали заниматься своими хакерскими штучками. Копаться в грязи, взламывать, совать свой любопытный нос, теперь ради торжества закона. Так вот, господин уголовник. Вам как, совесть спать не мешает? У вас же ни принципов, не морали. Вы считаете себя достойным работы в ФЭС? — Нет. Считаю, что я этого не достоин. — Зачтено. Товарищ полковник, по вашему приказу ваши подчиненные жгли документы детского дома. Это — нарушение всех возможных норм, законов и правил. Вы недостойны быть главой ФЭС, рассуждать о нравственности и морали, о долге и чести. Но тем не менее, вы занимаете этот пост. Вы считаете себя достойной? — Это нужно спросить моих коллег. Считают ли они своего начальника достойным занимать место руководителя Службы, — все тем же невозмутимым тоном ответила Рогозина. Она пока еще держала себя в руках, помня о цене строптивости. Она, прагматик до мозга костей, отчего-то верила, что они выберутся из этой переделки живыми. Что тот человек, в теневой, не приведет взрывное устройство в действие, не навредит Оксане, пока они «просто отвечали на вопросы». — Зачтено. Иван, вам простой вопрос. Элементарный. Как вы убивали Антона Лагина. — Я его не убивал, — Ванька, как-то жутко и неестественно улыбнулся, начиная слегка раскачиваться на стуле. — Даже пальцем не тронул. Вы должны это знать. Я просто не вызвал этой мрази скорую. Вот так просто… Стоял и смотрел, как он задыхается и синеет. Он подсадил Ларису на «тяжелые», за это и поплатился, — хакер говорил негромко, но слышно его было отчетливо даже в переговорной. А ему хотелось больше всего провалиться куда-нибудь сквозь землю, умереть, не быть, перестать… Ведь его неприглядные, постыдные, ужасные секреты слушала Рогозина. Женщина, которой он восхищался, уважал, практически боготворил и, признавшись себе, понял — любил, ко всему прочему. Безоговорочно, безоглядно, какой-то наивно-детской, но сильной любовью. — На этом для вас все закончилось. А теперь последний вопрос. Товарищ полковник, была ли у вас связь с Петром Немировым? Изменяли мужу? Скрашивали траур? Или спали уже с преступником? На все про все у Тихонова ушло пару секунд. Уже на первой части вопроса Ванька понял — нельзя дать Рогозиной ответить, нельзя. От пошлого, унизительного вопроса внутри все взбунтовалось, как будто он стал свидетелем чего-то постыдного, безумно личного, интимного… Одного взгляда на Галину хватило, чтобы понять — насколько болезненным был этот вопрос, несмотря на внешнее спокойствие. Кажущееся. В глазах — буря, или шторм в девять баллов, омут, катастрофа. — Эй, ты, там! К тебе обращаюсь, господин неизвестный! Я знаю, кто ты! С самого начала понял, кто скрывается за голосовой маской. Думаешь, спрятался? Никто не узнает? Доволен, да? Героем себя считаешь?! Да ты никто, и звать тебя никак! «Явно время тянет из-за меня… Ваня-Ваня, хороший ты человек», — мысленно улыбнулась Рогозина, но вслух произнесла строго: — Иван, замолчи. — Но… — Это приказ. Он замолчал, тяжело дыша как после бега и уткнулся мокрым лбом в столешницу. — Ваши грехи не имеют срока давности, — произнес по внутренней связи преступник. Раздался резкий хлопок, затихли звуки работающих систем и офис погрузился во тьму.