Трое.

      У Пасифики Нордтвест нет друзей.       Этот факт она принимает холодно и прямо, вовремя объясняя новоявленным «подружкам», что собачья преданность за несколько крупных купюр надоела ей еще в детстве, и стандарты дружбы у нее повысились. «Подружки» обычно возмущенно щебечут, что они не такие, они честные и искренние, но ни одна из них больше не подходит к Пасифике, не удосужившись узнать хотя бы один из критериев.       Пасифика не обижается и не переживает. Она привыкла.       А критерий – он один, надо быть честным. У нее в жизни было слишком много лжи, ее выбесило это настолько, что она уехала почти на другой конец страны, отсудив у собственных родителей приличную сумму – где-то четверть их состояния. И все, чего она хочет теперь, в новом окружении и не таком уж и престижном университете – это чтобы ей больше не лгали, не улыбались преданно и с надеждой на «косточку», поливая за спиной отборными помоями. Пасифике этого хочется до зубного скрипа, но все, как на подбор, хотят от нее либо денег, либо ее саму.       И в конце концов остается так, что у Пасифики Нордтвест, в ее двадцать два, совсем нет друзей.       Зато есть они.       Они вваливаются в аудиторию посреди семестра, взъерошенные, в одном шарфе на двоих, громко просят прощения, говорят, что их вот только-только перевели, что они черти откуда, поэтому это все заняло так долго. Пасифика смотрит на них, и долго, долго пытается вспомнить, где же она в последний раз видела такой ядовитый и безвкусный свитер, где ей попадались такие уставшие, но горящие жаждой тайн карие глаза. Пасифика вскакивает с места и на всю аудиторию вопит «ВЫ?!», а разозленный балаганом преподаватель выставляет всех троих за дверь, где ей на шею сразу же кидается та, которая ее, по сути, должна ненавидеть. Мэйбл заваливает ее вопросами, что, как, какими судьбами, толкает Диппера поздороваться, почему-то не отпуская его рукав, такая вся радостная-радостная, честная до последнего страза на блестящих ноготках. Диппер зевает и вполне дружелюбно с ней здоровается, поднимая в приветствии руку, за которую его тут же хватает Мэйбл и тащит на кафедру, разбираться, почему их выгнали, кто такой этот «стремный дед, ворчащий как триста Стэнов», и что им теперь делать. Пасифика идет с ними, все равно ее уже выгнали, делать все равно нечего, и слушает, как они смеются, как строят планы на вечер и на завтра, и не может поверить, что это те самые близнецы, которых она готова была сравнять с землей десять лет назад. После того лета они больше не пересекались, на тринадцатый день рождения ее родители решили, что Гравити Фоллз, хоть и земля предков, все равно дыра страшная, и забрали ее в Нью-Йорк, который она через несколько лет возненавидела.       И с тех пор Пасифика наблюдает. Держится на расстоянии, не идет обедать с ними за один столик, не дает подсесть к себе на парах, просто смотрит на них двоих. И замечает многое.       Они странные, они чокнутые, думает она, когда случайно видит, как они кружатся в танце в пустой, залитой вечерним солнцем аудитории. Когда случайно видит, как осторожно они друг друга касаются, мимолетно и трепетно, чтобы никто не заметил. Как они друг на друга смотрят.       Пасифика наблюдает за этими взглядами, и внутри у нее все сжимается, потому что на нее саму так никто никогда не смотрел. Как на модель, как на идола, как на товар, но не с такой нежностью и заботой, как это выходит у Диппера. Диппер смотрит так на свою сестру, и Пасифике на самом деле плевать, что это аморально.       Через несколько месяцев Пасифика понимает, что влюбилась, но совершенно не понимает, в кого. Они же такие разные, они отличаются всем, от пола до вкусов в еде, но для нее немыслимо их разлучить, они как одно, и от этого у Пасифики вечерами болит голова, и ей хочется выпить все запасы дорогущего вина в квартире. Она держится ровно до того момента, как ей в голову не приходит осознание, какая она идиотка, как она, неприспособленная к обычным чувствам, умудрилась полюбить сразу двоих, которым она вообще не сдалась, они любят друг друга, и вообще они чертовы брат и сестра. Вино на вкус замечательное, сладкое, застилающее разум. В такие моменты нельзя звонить вообще никому, чтобы не наговорить лишнего.       Но Пасифика звонит.