12 лет в аду

Следующий день мы решаем провести каждый по отдельности. Майки планирует встречу со старыми друзьями, Джерард намерен обойти все памятные для него места Белльвиля, а я собираюсь отправиться домой в надежде, что мама не уехала в очередную командировку в соседний штат. С утра Донна готовит нам завтрак, и я чувствую себя немного неловко из-за вчерашнего инцидента. Но эта удивительная во всех отношениях женщина даже не подает вида, что что-то произошло, когда мы спускаемся к столу. На тарелках стынут пышные оладьи с кленовым сиропом, от одного запаха которых утренний аппетит усиливается в разы. Дождавшись Майки, мы приступаем к еде. Вся эта домашняя атмосфера, уют и свежая еда отзываются во мне приятными воспоминаниями, когда мы играли только в местных убитых клубах, и я оставался ночевать у Уэев, выползая из кроватей с ребятами в поисках еды не раньше чем к обеду. Донна всегда была слишком добра к нам и закрывала глаза на пьянки и шум до утра, готовила наши любимые пироги с черникой и подшивала единственные штаны Джерарда, когда те в очередной раз рвались из-за его дикой беготни по сцене. Не то, чтобы мне не хватало той аудитории из двадцати человек и самой дешевой выпивки, но по общему настроению в группе и вне ее я скучаю время от времени. Мы довольно быстро заканчиваем с завтраком и благодарим миссис Уэй. Окончательно забив на приличия, даже не пытаюсь притворяться, что иду переодеваться в гостевую комнату. Вместо этого мы поднимаемся к Джерарду, и я с ходу заваливаюсь на его кровать. После сытной еды и горячего шоколада, который приготовила для нас Донна, хочется проваляться под одеялом до вечера, но я помню о наших планах и уверяю Джерарда, что мне нужно всего пятнадцать минут. Он и сам не против, тем более, что ему торопиться некуда. Но зная, что в дороге я снова буду вспоминать о доме, он мягко намекает мне, чтобы я не затягивал со сборами. — После тура хочу пожить у тебя. — Тяну к нему руку, приглашая лечь рядом. — Ну вроде того, что мы работаем над новым альбомом и в целях экономии времени… —…ебемся при каждом удобном случае. — Джерард продолжает за меня фразу и, смеясь, устраивается рядом. — Придурок, — смеюсь вместе с ним и легко толкаю в бок. — Фрэнк. — он внезапно становится серьезным и немного приподнимается на локтях. — Так нельзя. Ты должен относиться к группе с большей ответственностью. От его заявления я на минуту теряю дар речи. С большей ответственностью? Что это значит? В моем понимании ответственность — находится в здравом рассудке по меньшей мере во время тура и записей, не связываться с мудаками вроде МакКракена и давать всем нам хотя бы месяц перерыва между гастролями. Или это намек на нас? Если да, то я не идиот и понимаю все с первого раза, но Джерард не будет собой, если не ткнет в это носом еще раз десять. — Заткнись, сделай одолжение. Хотя бы до Сиэтла не будь таким уродом. Я бы и вчера не стал оставаться, но это было твое решение, заметь, не мое. — Закрываю лицо ладонями, стараясь не повышать голос, и в то же время донести до его великого «я» все нежелание затрагивать эту тему. — Иногда ты ведешь себя, как ребенок. — Джерард наклоняется ко мне и целует чуть выше сгиба локтя. — Не делай того, о чем сам впоследствии можешь пожалеть. — Мать твою, Джерард! — взвываю от негодования и переворачиваюсь на живот, зарываясь лицом в подушки. — Долго еще мне слушать твои нравоучения? Да я под дулом пистолета не прожил бы у тебя и дня, ты же любого доебешь своими нотациями! Вместо ответа он прижимает меня своим телом к кровати, наваливаясь сверху. Его рука уверенно скользит под мою футболку, а дыхание вызывает стайку мурашек по коже. — Люблю, когда ты бесишься. Меня разрывает от злости на его наглый тон и внезапно накрывшего возбуждения. Джерард чувствует эту перемену настроения и пользуется моментом, оставляет хаотичные поцелуи на шее и предплечье, проталкивает руку под меня и притягивает к себе еще ближе. Извернувшись в его объятиях, оказываюсь на спине, лицом к лицу с этим монстром в ангельском обличии. Мы целуемся, и вся недосказанность и накопившиеся эмоции выражаются в грубых, порывистых прикосновениях губ, дыхания не хватает, но и оторваться от него невозможно. Я улучаю момент и избавляюсь от его футболки, после чего помогаю Джерарду снять свою. От близости его горячей кожи хочется скулить и стонать в голос, но за период времени, проведенный в опасной близости с коллективом, мы научились мастерски сдерживать себя в любой ситуации. И сейчас я исступленно кусаю губы, пока он гладит и сжимает мой член сквозь ткань штанов, попутно оставляя засосы на шее. Обычно мы не делаем этого, но в теории за два дня нашего отсутствия мы могли встречаться с кем угодно, так что в случае завтрашних вопросов у нас есть сотня и один вариант оправданий. Джерард это знает не хуже меня, поэтому он не отказывает себе в удовольствии украсить мою кожу алыми отметками, — «кто еще из нас ребенок», — проносится у меня в голове. Чувствуя, что поцелуями дело не ограничится, прошу его закрыть дверь на замок. Об отведенных пятнадцати минутах мы забываем, едва он снова возвращается ко мне; иногда я ловлю себя на мысли, что сколько бы времени не прошло, нездоровая страсть между нами только множится и приобретает новые формы и масштабы в своем выражении. Все тело ватное, не хочет слушаться и вообще совершать какие-либо движения в ближайшие сутки. Я бы с радостью остался у Джерарда и пролежал пластом до следующего утра, но зная, что вернемся мы нескоро, все-таки нахожу силы принять душ и отправиться на другой конец города. До дома я дохожу только к обеду, но мысли отчаянно не хотят следовать за мной, так и оставаясь в ворохе из простыней и нашей смятой одежды. — Фрэнк! — после нескольких секунд ожидания у входа, дверь наконец распахивается и на пороге появляется мама. — Фрэнки, наконец-то! На ней ее любимый свитер крупной вязки, в который я утыкаюсь носом и вдыхаю родной запах, когда она заключает меня в крепкие объятия. — Привет, мам. — Я так горжусь тобой, Фрэнки! Вчера вышла газета со статьей о тебе, представляешь? Ты уж прости меня, что изводила просьбами вернуться к учебе, теперь я вижу, что значит для тебя музыка. Я беспокоилась о тебе, но пора признать, что мой мальчик вырос,— она говорит так быстро и много, что я теряюсь от неожиданного проявления чувств, все-таки еще совсем недавно мы могли проводить под одной крышей целые недели вместе, не говоря друг другу ничего, кроме банальных приветствий по утрам. — вырос, и стал таким талантливым музыкантом! — добавляет она. — Ма-ам, перестань! И статья о группе, в ней кроме меня есть еще несколько человек. — Чувствую смесь радости и смущения от ее слов, не в силах перестать улыбаться, — Но спасибо. — Я скучала по тебе. У тебя все хорошо? — после этих слов мама берет мое лицо в свои ладони, хмурится, задерживая взгляд на щеке. — Что это? В этот момент я вспоминаю, что там, куда она смотрит, до сих пор красуется пятно от стены подсобки. А чуть ниже, на шее, россыпь из утренних засосов, да и в целом я выгляжу отстойно. — Эээ, все в порядке, фургон въехал в яму и я проехался лицом о спинку сидения. Заживет, — улыбаюсь и старательно пытаюсь покинуть ее поле зрения, быстрым шагом направляясь на кухню. — Как хорошо дома! Мама заходит следом за мной и в воздухе повисает неловкое молчание. — Ладно, если ты не хочешь говорить об этом, я не буду приставать с расспросами. Вчера я звонила твоему отцу, он сказал, что заедет на неделе. Передавал тебе привет, спрашивал про группу. Он тоже гордится тобой, Фрэнк. Черт. В который раз за последние дни я чувствую себя последним уебищем планеты, а от ее слов это просто накрывает меня с головой. Родители — единственные люди, которые все еще заботятся и волнуются обо мне, но в ответ мама видит недосказанность и отговорки, а с отцом я и вовсе не смогу увидеться в ближайшие несколько месяцев. — Ему тоже… передавай. Завтра мы должны быть в Сиэтле, автобус в половине первого. — С трудом поднимаю взгляд, чувствуя вину за каждое слово. — Тур? — Да, две недели с командой из Юты, а потом Taste of Chaos. Это что-то вроде зимнего Warped Tour, организаторы те же, но немного другой формат. — Скоро мы будем видеться раз в год от силы, — мама произносит это с оттенком грусти в голосе, но в уголках ее глаз появляются морщинки от теплой улыбки, с которой она смотрит на меня. — Как бы там ни было, я рада за тебя. Главное — будь осторожен, эти поклонницы, ты знаешь, — она многозначительно окидывает взглядом мою шею, — они безумны. Смеюсь от ее непосредственности и гнетущее настроение понемногу отпускает. Что бы я ни говорил, с родителями мне повезло — такого понимания и поддержки даже от друзей не всегда можно дождаться. До самого вечера мы проводим время вместе, забравшись на диван с несколькими ведерками мороженого и пачкой печенья; мама пересказывает мне последние новости и расспрашивает про концерты. Ей интересна каждая деталь, и мне нравится делиться с ней не только сухим описанием происходящего, но и своими мыслями и эмоциями по этому поводу. После выпуска новостей по телевизору будет идти «Эдвард Руки-Ножницы», и мы решаем приготовить за это время ужин, чтобы успеть к началу. Сказать по правде, все мои музыкальные интересы и предпочтения были сформированы благодаря отцу, но что касается остальной культурной составляющей — за нее я должен быть благодарен маме. С раннего детства она знакомила меня с кинематографом и брала с собой на выставки, время от времени мы ходили в театр и каждый раз она терпеливо рассказывала мне то, чего я не понимал в постановках, не всегда подходивших для моего возраста. Со временем мы стали реже бывать вместе, да и мое нежелание тратить годы на учебу и постоянные конфликты на этой почве сыграли свою роль. Период взросления зачастую протекает болезненно, но с его завершением проходит и то непонимание, которое возникает в процессе. Сейчас я могу смотреть на вещи более трезво, и это делает пребывание в родном доме спокойным и приятным. Грешным делом я порываюсь рассказать о Джерарде, но усилием воли затыкаю себя на первых подходах. Нет, это не то, о чем я хочу сейчас думать, да и взваливать груз своих забот на плечи матери — не лучшее решение. Вместо этого я говорю о музыке, концепции нового альбома, рассказываю о девушке Майки и ворчу по поводу постоянных ссор Рэя и Мэта. Постепенно темнеет, и единственным источником света остается включенный телевизор. Остатки ужина мы сложили у дивана, и несмотря на то, что фильм давно закончился, ни я, ни мама не горим желанием убрать посуду и заняться своими делами. Правду говорят, что дома и стены лечат — я едва ли не физически чувствую, как затягиваются раны и тело наполняют новые силы для движения вперед. Все обязательно придет в норму, вопрос лишь во времени. С этой мыслью я проваливаюсь в сон под монотонный голос диктора с экрана и звук начинающегося дождя за окном. —…должны были быть в дороге еще пол часа назад, я не могу дозвониться до Фрэнка, что еще мне думать? — из прихожей до меня доносятся обрывки разговора, суть которого я улавливаю не сразу. — Мы смотрели фильм и он уснул. Да, он говорил про ночной автобус, это вышло случайно, конечно он собирается ехать. — По голосу я понимаю, что мама чем-то обеспокоена, и сейчас пытается успокоить Джерарда, который снова чем-то раздражен и даже не пытается это скрыть. — Я только прошу быть честным со мной, послушайте, Линда. Пусть поступает так, как считает нужным, но такие вещи обсуждаются заранее, мы не в силах найти замену за такое короткое время! — Не понимаю, что произошло? Почему ты думаешь, что Фрэнк не хочет ехать? Он весь вечер говорил о группе, о вашем новом альбоме. Ну не выспался может, с кем не бывает, сейчас я пойду разбужу его. К этому моменту я окончательно просыпаюсь и в спешке выхожу в прихожую. Глаза слезятся ото сна и яркого освещения, но не разглядеть выражение лица Джерарда было бы невозможно даже за десятки метров. Рядом переминается с ноги на ногу Майки, и мама смотрит на нас, будто ожидая, что мы рассмеемся и скажем, что это такая шутка. Наверняка, видеть такую перемену в наших взаимоотношениях ей непривычно, но времени что-то объяснять нет, и я накидываю худи, давая ребятам знак, что я готов. — Мальчики, у вас все в порядке? — Все хорошо, мам. — Целую ее в щеку и обнимаю на прощание. — Я позвоню тебе на днях! Может получится заехать в следующем месяце, не волнуйся и передавай привет папе с дедушкой. — До встречи, миссис Айеро. — подает голос Майки. — До свидания, миссис Айеро. И извините за это, мы действительно опаздываем на автобус, и тут что только не придет в голову, знаете. — Джерард выглядит немного виноватым и обнимает ее следом за мной. — Берегите себя. — Мама провожает нас, стоя на пороге, пока мы садимся в такси. Майки кивает водителю и мы трогаемся с места. — Твои вещи у меня. Сейчас мы доедем до станции, нас ждут. — Джерард обращается куда-то в пустоту, даже не оборачиваясь ко мне, — Я просто не понимаю тебя, Фрэнк. — Да у тебя уже паранойя, чувак. Какого хрена ты опять завелся? Я признаю, что проебался на час, мой косяк, но при чем здесь тур? Какая, мать твою, замена? — Я начинаю злится, и присутствие двух человек помимо нас меня не останавливает. — Ты, блять, совсем уже свихнулся на этом. — Я слова бы тебе не сказал, если бы это не было частью твоего отношения в принципе. Ради тебя мы тащились сюда черт знает откуда, а ты просто не можешь подумать о ком-либо, кроме себя! — Иди нахуй, идиот, тоже мне — одолжение, сделать перерыв в два сраных дня! — От рукоприкладства нас спасает только то, что Джерард сидит впереди, а на заднем сидении слева от меня находится Майки, вовремя встревающий в нашу перепалку. — Заткнитесь оба, ведете себя как дети, честное слово. Если вам нужно поговорить, сделаете это завтра. Но будьте добры, не заставляйте это слушать других, тошнит от вашей ругани уже. Меня и самого тошнит от этого, от Джерарда, от его слов, от себя, в конце-концов. Замолкаю, уставившись в окно — сейчас лучшим решением будет отключится от происходящего, не хочется всю дорогу до другого штата выслушивать упреки и необоснованные обвинения. К станции мы приезжаем довольно быстро. Автобус, в который мы перебираемся со всеми немногочисленными вещами, практически пустой, только компания подростков спит в конце салона. Джерард надевает наушники и достает скетчбук, всем видом показывая, что продолжать начатый разговор не намерен. Да и хуй с ним, пусть думает, что хочет. В одном он прав, — мне действительно становится все равно, но не в группе дело, и не во мне. Все дело в его постоянных нападках и мнительности, и нет ничего, с чем он мог бы согласиться, не будь оно идеально вписывающимся в его систему представлений о мире. Но все не может быть так, как того хочет один человек, а принять этот факт слишком сложно для этого эгоистичного, самовлюбленного придурка, так что я оставляю даже попытки донести до него причины постоянных конфликтов между нами. Автобус выезжает на широкую трассу и набирает скорость. Меня снова клонит в сон, и я растягиваюсь на двух сидениях сразу, предпочитая отдых самокопаниям и мыслям обо всем этом дерьме, в которое превращается моя жизнь с откровенно пугающей скоростью.