Тень её крыльев

четверть часа назад В скрипе тележных колёс, в перестуке копыт — по новой мощёной дороге — ей слышится поступь смерти. Эти негромкие мерные звуки доносятся отчётливее, чем разговоры мужчин, едущих с ней бок о бок. Так звучит время, что кружится в извивах драконьего хвоста. Скрип-скрип. Цок-цок. Оцепененье слетает с неё лишь после того, как телегу подбрасывает на кочке. Разбивается колдовской ритм дороги, и она обращает внимание и на другое. Затекают ноги от неудобной позы. Ветер бесстыдно шарит под арестантской туникой и выплетает прядки из тяжёлой косы. В животе урчит — неожиданно, очень громко. Когда она ела в последний раз? И не вспомнить. Ничего, скоро это закончится. Скрип тележных колёс, перестук копыт по новой мощёной дороге — всё затухает. Другая телега уже молчит, и вот и их собственная — останавливается. Приехали. – Пошли, – подгоняет их всех один из попутчиков. – Не будем заставлять богов дожидаться. Её подгонять не нужно. Смерть, принявшая облик имперских солдат, выглядит разом рассеянной и деловитой. Звенят имена: «Ульфрик Буревестник, ярл Виндхельма», «Ралоф из Ривервуда», «Локир из Рорикстеда»… Локир из Рорикстеда пытается сбежать и принимает смерть труса — и дурака. Чего ещё можно ждать от нытика и конокрада? Его труп похож на подушечку для иголок. – Постойте-ка. Эй, ты! Шаг вперёд, – подзывает её солдат со списком, и следует удивлённое: – А кто ты? – Мэва Сиггейрсдоттир, – отвечает она равнодушно. – Неудачное время для возвращения домой, родич, – и хочется засмеяться в ответ, но только вот смех застревает в горле. – Капитан, что с ней делать? Её нет в списке. – В бездну список, – отметает все возражения женщина-капитан. – Давай её на плаху. Мэву мало заботит их спор: то, что её нет в списке, не означает, что она безвинна. И если смерть настигла её сейчас, то дочь Сиггейра-скальда встретит её с достоинством, с мужеством, с гордо поднятой головой. Сегодня не самый скверный день, чтобы умереть. Он морозный, немного хмурый — серьёзный и будто торжественный. Подходящий. – Как прикажете, капитан. Мне очень жаль, – обращается к Мэве солдат. Он ведь тоже норд? Как странно… – По крайней мере, ты умрёшь на родной земле. Если так он пытался её ободрить, то попытка была никудышная. Что бы ни думали люди вокруг, но Мэва не возвращалась в Скайрим — она покидала его, бездумно и безоглядно. Ну что же, по крайней мере, компания подобралась преотличная: с нею на плаху взойдут ярл Виндхельма и, верно, другие герои Великой войны… и, может быть… нет. Об этом даже и думать не стоит… Последние мысли норда всегда должны быть о доме, так ты сказал, Ралоф из Ривервуда? Ха. три месяца назад Дома неспокойно, — как и везде в Скайриме, если подумать, — и то, о чём раньше лишь изредка переругивались в тавернах, теперь будоражит весь Хьялмарк. Да, унизительный мир был заключён почти три десятилетия назад, и недовольство Империей не утихает с той самой поры. Да, славить Талоса здесь никогда не переставали, но изредка им всё же приходилось прятать свои амулеты под одеждой. Да, ярл Идгрод и раньше не принимала скорых решений и чаще внимала своим видениям, чем советникам или гласу рассудка. Однако сейчас… Верховный король убит, и новости о его кончине на глазах обрастают противоречивыми подробностями, одна другой невероятнее. Короля умертвили агенты Талмора — отравили, зарезали, закололи и удушили во сне. Ульфрик Буревестник сразил короля Торуга в честном поединке, ударил кинжалом в спину, превратился в дракона и сжёг, разорвал его напополам ту’умом. Ярлом Виндхельма двигала жажда власти, забота о благе нордов, сговор с врагами — Изгоями, эльфами, гномами, ледяными троллями, всеми сразу! Пустует престол, и Синий дворец держит ярл Элисиф — и её друзья из Сиродила. Ярл Виндхельма провозглашает себя королём и собирает дружину, чтобы бороться со всеми захватчиками и угнетателями. Империя стягивает войска; легионеры играют с Братьями Бури в салки. Распускает свои щупальца Талмор: остроухие эмиссары расползаются по стране, как плесень по эйдарскому сыру. Мэва не переносит эйдарский сыр. Ей неспокойно, — как и всем в Скайриме, если подумать, — и то, о чём раньше она почти что и не задумывалась, теперь практически безраздельно царит в её голове. Обычно до Хьялмарка особого дела нет никому: это бедное и малолюдное владение, сплошь болота, и тундра, и ледяные морские ветра. Ярла Идгрод, кажется, не слишком заботят богатства или политика, и такое положение дел её вполне устраивает. Но Хьялмарк – это ещё и общая граница с Хаафингаром, прямая дорога на Солитьюд… а кто владеет столицей, владеет и всем Скайримом. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб осознать: в стороне от гражданской войны им никак остаться. В сравнении с этим все остальные проблемы должны показаться мелкими, незначительными… но не кажутся. Халльвейг опять болеет, а Ульвар свалился с дерева и сломал плечо и ключицу. Торви в тайне хотела отправиться воевать, — «На чью сторону? я ещё не решила!» — но мать вовремя отыскала на чердаке её стратегические запасы картошки и козьего сыра. Ульвар, узнав, что сестра собиралась бежать без него, объявил ей войну, и весь дом теперь ходит ходуном. Талстейн снова проигрался в кости — Мэва снова ссорится с матерью. Да, попрекать друг друга несчастливым браком с их стороны не очень-то честно… но отчим растратил все деньги, которые семья откладывала, чтобы отправить Свану учиться в Винтерхолд — и у Мэвы не очень-то получается быть великодушной. Она не кричит — не хочет будить больную сестрёнку, — но это единственное, в чём она себя ограничивает. Мэва покидает родительский дом, оглушительно хлопнув дверью. Она высказала много чего, за что ей потом, наверное, будет неловко. Но сейчас она чувствует только мрачное удовлетворение — и тревогу, однако уже совсем по другому поводу. В последнее время муж ведёт себя странно. Хьёрвард всегда любил находиться в центре внимания, но нынче он рвётся туда постоянно. С теми, кто высказывается в поддержку Братьев Бури, он живописует все зверства Талмора и тяжести имперского ярма; с теми, кто не доверяет Ульфрику, – клянёт его вероломство и властолюбие и вдохновенно расписывает все ужасы развязанной ярлом Виндхельма гражданской войны. Хьёрвард всегда был жаден до чужого внимания, но лицемером он Мэве никогда не казался. Однако сейчас… Мэва щурится: ветер вдруг разогнал облака, и солнце, не желая потворствовать её тревогам, жизнерадостно рассыпает свои лучи по всей округе. После Второго посева* погода установилась на удивление благодатная, и если она продержится подольше, то осенью можно рассчитывать на неплохой урожай. Война войной, а людей кормить чем-то надо. Эти мысли немного рассеивают туман, что царит в её голове. Мэва шагает неспешно, упиваясь небесным светом, и подходит к усадьбе со стороны заднего двора: сейчас она меньше всего хотела бы встретиться с мужем. Ей надо всё взвесить, обдумать, подготовиться к серьёзному разговору… Мэва пошатывается, с трудом устояв на ногах; человеку, что влетел в неё у чёрного хода, повезло меньше. Он — или она, широкий плащ с капюшоном толком не давал ничего разглядеть, — должно быть, очень болезненно приложился спиной о крыльцо. Но пока Мэва приходит в себя, неизвестный вскакивает на ноги и, даже не отряхнувшись, срывается с места. Он проносится мимо, и Мэва мельком видит его лицо — нос, и линию скул, и желтоватую кожу высокого эльфа. Муж нашёлся в «зале трофеев»: насвистывая что-то себе под нос, он смахивал пыль с эбонитового топорика, привезённого из Чернотопья. Хьёрвард никому не разрешает прикасаться к коллекции, даже Мэве, и единолично своё оружие чистит, натирает воском и любовно перевешивает с места на место. – Надеюсь, пока я была в деревне, нас не ограбила банда эльфов? – вместо приветствия интересуется Мэва. Хьёрвард, еле заметно вздрогнув, оборачивается. – Вернулась уже? – удивляется он. – Ты это о чём? – Я разминулась с одним на заднем крыльце. Смотрю — а он уже и умчался, словно ему дракон в затылок дышал. – Ах, это… Ничего такого, просто деловой партнёр. Сама понимаешь, в открытую вести дела с остроухими нынче… не очень разумно, – он разводит руками — так и не выпустив щёточки — и смотрит на Мэву внимательно, очень цепко. – Ну, а ты чего? Как там мать, как малые? Мэва устало опускается на скамью и, махнув рукой, отвечает с досадой: – Да что уж, тут всё как обычно. Отчим снова чудит, а виноваты почему-то все, но только не он. Хьёрвард пересекает зал и садится рядом. – В последние дни ты такая усталая, – говорит он сочувственно, приобнимая Мэву рукой. – Может быть, съездишь в Морфал, на ярмарку? Отдохнёшь хоть немного от всей этой суеты? Мэва вздыхает, кладёт ему голову на плечо. Из-под неплотно закрытой двери отчетливо тянет сквозняком. два года назад – Я согласна. –…но ты и сама понимаешь, что особого выбора… – она осекается, словно чужие слова лишь сейчас достигли её ушей, и переспрашивает растерянно: – Что? – Я говорю, что согласна, мама, – с невозмутимостью повторяет Мэва. – Тебя это удивляет? Но Хьёрвард же не старик, не дурак, не урод и, кажется мне, взаправду в меня влюблён. Не самый скверный жребий, как я погляжу — Талстейн мог задолжать кому-нибудь и похуже. – Не говори так об отце, Мэва. – Об отчиме, – поправляет она. – И что тут такого? Упрекнуть меня можно только в излишней мягкости, разве нет? В конце концов, он же решил подороже сбыть меня с рук — в уплату игорных долгов, ни много ни мало. Мать поджимает губы: ответить на это ей, в общем-то, нечего. – Я выйду замуж за Хьёрварда, мама, – качает головой Мэва. – Но это не жертва и не одолжение. Я сделаю это, потому что я так хочу, а не потому что Талстейн подсылает тебя меня упрашивать. Можешь так ему и передать. И на этом беседа скоропостижно кончается. Остаток дня проходит для Мэвы как будто в тумане: она сторонится людей, часы напролёт упражняется с топором, хлопочет по дому и затирает до дыр одни и те же неспокойные мысли. В юности Хьёрвард служил наёмником, изъездил пол-Тамриэля. С немалым прибытком вернувшись домой, он построил усадьбу невдалеке от родной деревни — и стал деловым человеком. Хьёрвард охотно даёт деньги в рост; его люди охраняют торговые караваны и вежливо напоминают неисполнительным должникам об отличиях между займом и подаянием. Хьёрвард уже сватался к ней — Мэва ему отказала. То, что он попытался её купить — как красивое молодое животное! — обижает намного больше, чем то, что Талстейн всё-таки согласился выставить её на продажу. Для Мэвы у отчима никогда не находилось любви: заставить себя кого-то любить бесконечно трудно, а уж если это живое напоминание о том, что когда-то твоя жена клялась в верности другому мужчине — то и подавно. Но Талстейн и не обижал её никогда, хоть и относился порой как к ожившей кухонной утвари. А могло быть и хуже, правда? Да, от него такой номер вполне ожидаем, но от мужчины, что признавался Мэве в любви… Козы во время дойки блеют испуганно и сердито. Опомнившись, Мэва трясет головой и извиняется перед бедняжками. Ей остаётся последнее дело — уложить младших спать. Месяц Последнего Зерна* выдался нежданно холодным, и дети жмутся к ней так, будто на дворе уже зима, а не последние отголоски лета. Мэва не против: они растут быстро, как сорняки, и, верно, скоро будут считать себя слишком взрослыми, чтобы ластиться к сестре и требовать сказок. Скоро не ей их придётся укладывать. Пока Ульвар и Торви отпихивают друг друга локтями, — «Эй! Я был первым! – Вот ещё! – Двинься давай, коза!» – Халли успела вскарабкаться сестре на колени, а Свана тихонько примостилась рядом. Мэва прочищает горло; близнецы, придя к компромиссу (и оставшись одинаково недовольными), садятся у неё в ногах. – Давно это было: горы в то время пускали корни, рыбы ходили по суше, а драконов в Скайриме водилось не меньше, чем комаров на болоте, – начинает она. – В те дни родился в одной деревеньке великий герой, а звался он – Ульвар Буредых… Ульвар показывает сестре язык, за что получает маленьким кулачком под рёбра. Халльвейг хихикает; Мэва продолжает рассказ. Четыре пары глаз следят за Мэвой с неотрывным вниманием, и Халли — пока не видят ни мать, ни отец — посасывает большой палец. Все эти сказки сёстрам и брату известны наперечёт, но из старшей сестры выходит хороший рассказчик. Ей достался не только звучный, глубокий голос, но — не иначе, как от отца, от Сиггейра-скальда, — и особая власть над словом. И даже самые простые, незатейливые мысли приобретает в её устах красоту и вес. Все они знают, какая судьба уготована Ульвару, но истории не становятся хуже от одного лишь того, что их окончание наперёд известно: иногда и сама дорога важнее, чем то, куда она приведёт. А иногда по-настоящему важно пройти этот путь вместе. Ульвар разрушает ту’умом две эльфийские крепости, но в третий раз эльфийские свиньи устраивают засаду и поражают его со спины. Кин, подарив ему свой поцелуй, провожает героя в Совнгард; родичи Ульвара мстят…* Халли спит, чуть слышно посапывая. Мэва прикладывает палец к губам и осторожно поднимается на ноги. Она относит Халльвейг в постель и возвращается: Торви и Ульвар льнут с обеих сторон, Свана — кладёт ей голову на колени. Здесь хорошо и тепло, пахнет яблоками и сеном. Мэва обращает взор к Кинарет, что распростёрла свои крылья на потолочной балке, и чуть слышно вздыхает. Ей совсем не хочется уходить. будто вчера Поездка в Морфал доставила Мэве немного радости. Город замер, как крыса, забившаяся в нору, и даже ярмарочный день его не расшевелил. Торговля чахнет, и беспокоятся люди: о ходе войны, о налогах, о лесопилке, о призраках за околицей. Но ярл безмолвствует и бездействует, и Зал Высокой Луны просители осаждают впустую. Мэве кажется, что хьялмаркские болота захлёстывают её с головой. Отночевав два дня в «Вересках» и вдоволь наслушавшись местного барда, — жестокого оскорбления всем бардам Скайрима! — она собирается в обратный путь. Люди мужа пытаются уговорить её задержаться подольше, но Мэва не слушает. Морфала она нахлебалась вдосталь. Мэва не так уж и плохо ездит верхом, и дорога домой доставляет ей больше радости, чем всё столичное гостеприимство. Ворон скачет широкой, размашистой рысью, Хьялти и Гудмунд держатся чуть поодаль, и стук лошадиных копыт разбивает прохладное утро. Мэва летит, не оглядываясь, а ветер хлещет в лицо и выплетает прядки из тяжёлой косы. Кажется, будто она одна в целом мире, будто она и правда сейчас воспарит над землёй!.. Мэва не сразу замечает, как отрывается от своего сопровождения — запах гари она замечает раньше. Нахмурившись, она пускает коня в галоп. – Госпожа? Хэй, госпожа! – доносится откуда-то сзади. Она не оборачивается. Конь и всадница мчатся вперёд, не разбирая дороги, разбрызгивая густую тёмную грязь — а невдалеке вьются белёсые нити дыма. Но Хьялмарк – открытая ветру равнина и горная цепь на юго-восточной границе, и Мэва старается не думать, что она видит, — чего не видит! — но наступает момент, когда обманывать себя становится бесполезно. Вместо деревни Мэву приветствует пепелище. Она соскакивает на землю, невидяще смотрит на обгорелые трупы домов. Ворон, всхрапнув, тычется мордой в её плечо, и Мэва вздрагивает, стряхивая с себя забытьё. Она глядит на запад, туда, где должна бы виднеться усадьба — и, как ни странно, и впрямь различает её вдали. Конь беспокойно стрижёт ушами; Мэва запрыгивает в седло, и в её голове — одна лишь звенящая пустота… Муж нашёлся в «зале трофеев»: сидит, опустив голову на переплетённые пальцы, и вся его поза дышит усталостью. – Что случилось? – с порога спрашивает Мэва. – Что… что произошло? Хьёрвард вздрагивает, взвивается вверх, как плохо объезженный конь, и отбрасывает волосы со лба. – Ох, ты уже здесь, – бормочет он, часто моргая глазами, расслаблено улыбаясь. Мэва дёргается, как от удара; муж приходит в себя и, ничего не заметив, произносит сочувственно: – Милая, мне так жаль! – Что случилось, Хьёрвард? – повторяет она, неспешно шагая всё ближе и ближе. – Ответь мне. – Они пришли ночью, когда все спали, – муж начинает рассказ, скорбно и сострадательно. – Я ничего не… Мэва не слушает: она и сама мастерица рассказывать сказки. Но у Хьёрварда опалены борода и брови, и чёрная кайма виднеется под ногтями, а глаза — холодные, как горный ледник. – Это же моя семья, – перебивает она, потрясённая. – Мои друзья. И твои друзья… Как ты мог? Для чего? – О чём ты? – Хьёрвард подходит ближе, приобнимает её за плечи. – Мэва, милая, что это ты? Искренне ли недоумение в его голосе? Напускное? Зачем он отправил её в Морфал, зачем приставил своих людей, зачем дал выходной служанке? Зачем он встречался с… Мэва с силой вырывается, отскакивает к противоположной стене. – Не буди в душе моей лютого зверя, Хьёрвард, – цедит она, наливаясь гневом. – Не ври мне… или, беру в свидетели Шора и Кин, ты горько о том пожалеешь – Какого зверя, женщина? Злокрысу? Я понимаю, случилось ужасное. Я и сам скорблю! – восклицает он, разводя руками — и делает шаг вперёд. – Но не теряй рассудка, – его голос всё набирает силу, – несчастья должно встречать с достоинством, с мужеством, с гордо поднятой головой! Иди там, умойся, проспись... И потом мы решим, что делать дальше. А я пока пошлю своего человека к ярлу. Договорились? Мэва кивает, улыбаясь сквозь слёзы — и, схватив со стены топорик из эбонита, раскраивает мужу череп. Его усадьба горит хорошо, ярко и жарко. сейчас – Опять то же самое. Слышите? – Следующий, говорю! – сердито повторяет приказ капитан. И казнь продолжается. Солнце не смотрит на них, укрывшись за облаками; его скупые лучи не дарят тепла и дают мало света. Нордка в арестантской тунике опускается на колени и опускает на плаху светловолосую голову. Бурыми пятнами крови заляпано всё вокруг. Время течёт всё неспешнее, тянется струйкой мёда. Перед глазами у Мэвы — палач, круглобокая башня, драконьи знамёна, и… Дракона из плоти и крови она замечает одной из первых. Он появляется из-за горной гряды, величественный, преисполненный ужасающей красоты, и нисходит на Хелген. У Мэвы, заворожённой, перехватывает дыхание; дракону до Мэвы нет никакого дела. Он… кричит? и мир вдруг стремительно сходит с ума. Небо рвётся на части, и корчится в смертной муке земля. Падает палач, чтобы больше уже не подняться. Рушатся башни, бушует огонь, и крики кругом — Мэве слышится поступь смерти. Да, сегодня не самый скверный день, чтобы умереть… но, видно, судьба уготовила для неё нечто иное. Мэва бежит, перескакивая через камни, вывороченные из стен. Она улыбается.