Thirty Shades of Rhack

      — Разве я разрешал тебе двигаться? — риторический вопрос звучит над самым ухом, а пальцы крепко впиваются в запястья, сдергивая их с талии и вздергивая вверх, вжимая в изголовье кровати. Механические пальцы сжимают настолько сильно, что Джек уверен – всю следующую неделю ему придется скрывать охристо-синие отметины под широким ремешком наручных часов. Его это совсем не злит, нет. Он всецело за, потому что сам дал на это свое согласие. Сегодня Риз жестче обычного и Джек может только предположить, что он опять мстит ему за что-то – это совсем не по правилам, но Джек закрывает глаза на это допущение, зная, что Риз не навредит ему сильнее положенного.       Они начали играть в эту «игру» месяц назад, но если раньше Джек мог уверенно сказать, что дело только в том, что он проспорил, то сейчас он осознавал, что это стало некоей патологической привычкой. Джек не мог сказать, что получает от этого исключительное удовольствие (что, впрочем, тоже не до конца честно), но он находил в этом что-то необычно расслабляющее и новое, то самое по чему так голодала его склонная к разного рода экспериментам натура. И если сначала Риз вел себя робко и неуверенно, то с каждой новой неделей он начинал все лучше понимать тело Джека и угадывать его желания. Джек не мог не замечать того, что с каждым разом Риз проникается такими вечерами все сильнее, действуя решительнее и разнообразнее, что только интриговало и лишь подогревало интерес.       — Сосредоточься, — недовольно произносит Риз, награждая Джека щадящей оплеухой. Крепко сдавив механическими пальцами его челюсть, Риз склоняется ниже, почти касаясь губ Джека в поцелуе, но замирает в самый последний момент. Джек не может видеть – непроницаемая повязка закрывает глаза, – и, тем не менее, он едва ли не кожей чувствует, что Риз усмехается, практически скалясь. Сукин сын. Джек глухо взрыкивает, чувствуя подсовываемую под шею широкую полоску грубой кожи. Ошейник. Единственное, к чему он не может привыкнуть и что его жутко раздражает. Риз хмыкает, замечая скорченную Джеком недовольную мину, и застегивает «собачий аксессуар» на крепкой шее. Ризу это нравится, нравится власть над чужим телом и чужой волей, и Джек это точно знает, а потому и позволяет. Медленно соскользнув с бедер Джека, напоследок царапнув его ногтями по обнаженной груди, Риз отходит к изголовью кровати и стягивает с прикроватной тумбочки заранее приготовленную тонкую черную веревку, которую продевает через перекладину, а другой конец обвязывает вокруг запястий Джека, фиксируя его руки над головой и проверяя, чтобы путы не пережимали их слишком сильно.       — Тебе комфортно? — без намека на заботливость осведомляется Риз, мельком замечая то, как Джек положительно кивает головой, и медленно обходит кровать по кругу хищным, липким взглядом, рассматривая распятое на черных простынях тело. В полутьме комнаты кожа Джека отливает в бронзу, делая его подобным одной из десятков статуй, установленных на Гелиосе тут и там. Риз останавливается в изножье кровати, чувствуя, как по его телу пробегает приятная дрожь. Вся мощь Гелиоса, сам разум Гипериона сейчас находятся в его руках, находятся под его контролем.       Он мог бы убить его. Он может убить его. Может сделать это прямо сейчас.       Если бы у власти был вкус, то это был бы привкус спирта и окислившейся меди.       Риз вновь подходит к тумбе и стягивает с нее нож, намеренно задевая лезвием край. Звон трения металла о металл. Ризу нравится наблюдать за тем, как высоко вздымается грудь Джека, когда он порывисто и нервно тянет трепещущими ноздрями прохладный воздух. Джек сохраняет видимость спокойствия даже тогда, когда острие скользит по его груди к животу, холодя горячую кожу и оставляя едва заметный алый след. Ослепший. Обездвиженный. Остро реагирующий на любое прикосновение. Риз знает о том, что сейчас осязание Джека усилено и пользуется этим. Он давит на рукоять сильнее, вспарывая участок кожи на широкой груди и зачарованно наблюдает за тем, как бронза окрашивается в алый. Даже самозваные боги смертны. Джек шипит и цедит воздух сквозь сжатые зубы.       — Тише, — с обманчивой мягкостью в голосе шепчет Риз, откладывая нож обратно и гладя его по щеке. Он прикасается пальцами к свежей ране, растирает кровь по часто вздымающейся груди и облизывает свои пальцы, слизывая с них привкус стали и соли. Он склоняется ниже, и медленно проведя языком по губам Джека, подводит их красным. Он чувствует его ухмылку.       Он снисходительно улыбается, наблюдая за тем, как Джек чуть дергается, слыша щелчок зажигалки и чувствуя разлившийся в воздухе тяжелый запах талого воска. Ризу хочется сказать: «ты ублюдок, Джек». Ему хочется сказать: «в этом мире не осталось никого, кто был бы хуже тебя». Воск течет по пальцам, и Риз шипит, но не произносит ни слова, потому что знает о том, что не скажет Джеку ничего нового.       — Ты мне доверяешь? — Риз проводит пальцами над пламенем, сквозь золотистое мерцание наблюдая за тем, как Джек без заминки отрицательно мотает головой. Это правильно. Это по правилам, одно из которых – честность. Джек выгибается в спине и громко выдыхает, когда воск совершенно неожиданно капает ему на грудь, стягивая кожу алой кляксой. Джек дергает руками и рычит, а Риз наклоняет свечу ниже, проворачивая ее по кругу и наблюдая за тем, как алый восковой след приобретает форму перевернутой «V» с закругленным углом. Как воск принимает форму того, что Джеку действительно важно.       — Сука, не смей. — Джек рокочет и дергается, он чувствует, как жжет кожу эта метка, оставляющая слабый ожог на его коже. Он может представить какая у нее форма, и это вызывает худшие из воспоминаний. Гнев очищает. Риз сильнее сдавливает коленями вздымающиеся бока Джека и самозабвенно ведет рукой в сторону, заключая метку в неровный круг. Джек под ним щелкает зубами и раздирает запястья в кровь, стирая их о грубую, шершавую веревку. Он извивается и затихает лишь тогда, когда Риз опять наотмашь бьет его по лицу, после, сквозь повязку надавливая большим пальцем на незрячий глаз.       — Закрой. Рот. Джек, — зло и отрывочно шипит Риз в искаженное гневом лицо и, затушив свечу, вновь обхватывает пальцами рукоять ножа, поднося его к горлу Джека и с силой вжимая в тонкую, постепенно наливающуюся кровью кожу. Риз чувствует, как внутри него действительно разгорается нечто подозрительно похожее на гнев и ненависть, и сейчас ему плевать на то, что это не по правилам, и что это неправильно – он хочет всадить чертово лезвие в чертово горло и не может понять, какие силы отводят его от этого. Джек, словно чувствуя смену настроений, напряженно замирает под ним и нервно сглатывает, скребя кадыком по лезвию и морщась.       — Ударь…меня, — аккуратно, стараясь лишний раз не шевелиться, шепчет Джек, с облегчением чувствуя, как давление лезвия на шею спадает, секундами позже сменяясь жгучей болью от оплеухи сначала на правой, а после на левой щеке. Риз, тяжело и загнанно дыша, бьет его не жалея сил, сжимает пальцы и стесывает костяшки о выступы скул, размазывает свою кровь и кровь Джека по его породистому лицу, расписывает его пятнами кровоподтеков, совершенно не думая о том, что будет потом. Но стоит Джеку сказать «хватит» – Риз замирает, так и не донеся кулака до его лица, стоит ему повторить свои слова, убеждая Риза в том, что ему не послышалось, он покорно опускает руку и тянется вперед, развязывая узел веревки, а после слезает с бедер Джека, убирая едва испачканный кровью нож и свечу, и вместо них доставая аптечку.       — Прости, кажется, сегодня я переборщил. Как ты себя чувствуешь? — Риз наклоняется к уже севшему и сдернувшему с глаз повязку Джеку и мягко целует его в висок и шею, краем глаза замечая, как тот довольно щурит глаза, оттягивая уголок губы в сторону. Риз садится напротив него, поджимая под себя ноги, и роется в лежащей рядом аптечке, чувствуя, как Джек поглаживает его по колену, едва задевая пальцами бедро.       — Все хорошо, тыковка. Эй, я серьезно, — чуть поведя бровью, отвечает он и безропотно склоняет голову к плечу, подставляя шею под иглу инъектора с целительным снадобьем Зеда, и попутно продолжает соскребать со своей груди остатки воска.       Каждый раз, когда Джек говорит «хватит» – игра автоматически прекращается и все, как по щелчку, возвращается на круги своя: Риз снова становится «котиком-кексиком-тыковкой», а Джек «большим и страшным боссом». Если раньше это было странно и непривычно, а Риз еще какое-то время бесновался не способный успокоиться моментально, то теперь вошло в привычку, словно команда для тренированной собаки. Тщательно бинтуя разодранные запястья Джека, Риз, сам не замечая того, усмехается своим мыслям, отвлекаясь от них только тогда, когда Джек, поймав пальцами его подбородок и приподняв голову, с немым вопросом заглядывает в его глаза.       — Если бы кто-то узнал о том, как мы «расслабляемся», нас бы точно назвали двумя больными ублюдками, — пожав плечами, резюмирует Риз, усмехаясь шире, когда вместо возражения слышит хрипловатый смех Джека.