Спасибо, Томми

Зима дышит холодом за воротник, скребется в окно ледяными пальцами, зима развешивает снежные узоры по украшенным рождественскими гирляндами разлапистым веткам и домам, что замерли вдоль улиц пряничными игрушками, развесили над дверями веточки омелы и пушистые еловые венки с золотистыми колокольчиками. В точности, как в санях у веселого румяного Санты. У Дилана тошнотворная меланхолия, больше подходящая промозглой, плюющейся сгустками грязи осени, огромное ведро жареных крылышек и пульт от телека, а еще табличка - "не беспокоить" с другой стороны двери и отключенный телефон. И все, вроде бы, хорошо. Съемки закончились, до промо-тура еще пара недель, ребята звали отметить праздники вместе. А он не то, чтоб не хотел никого видеть (или кого-то определенного), просто... Просто батарейки нуждались в подзарядке, быть может? Вечером в Сочельник небо не темное, индиговое. Насыщенное, яркое, будто красками пропиталось. И звезды такие огромные и блестящие, что глазам больно смотреть. Ярче той самой праздничной иллюминации, искусственнее, резче. Нерешительный стук в дверь - перед самой полночью, в тот самый час, когда Санта паркует оленью упряжку на крыше, а потом, пыхтя и отфыркиваясь, лезет в дымоход, чтобы разложить подарки по подвешенным к камину чулкам, распихать коробки под лохматые елки. Осторожный стук костяшками пальцев. Гость плевать хотел на все его "не беспокоить", на "абонент не отвечает", на синяки под глазами при последней встрече и предупреждение портье. Хотя, наверняка ведь улыбался - само очарование, наплел что-то про заболевшего друга, тотальное одиночество. И: "Рождество же вот-вот, а он там один..." . Он умеет. Только он и умеет. Так, что не откажет никто. Будто гипнотизирует этим темным, до охуения ласковым взглядом, под кожу пробирается, в затылок вкручивается. Дилан распахивает дверь, глядит исподлобья, насупившись, кутается в тонкий аляпистый плед, босые пальцы поджимает. — Томми, ты на часы смотрел? Ворчит, стараясь не замечать теплой волны, затапливающей изнутри - от макушки до пяток. — С Рождеством, обормот, - Томас тянется, трогая губами гладкую щеку. Холодный, присыпанный снегом и самую малость - смущением. Топчется у самых дверей, мнет в ладонях какой-то пакет. Ловит немой вопрос (за столько месяцев понимать друг друга без слов - что может быть естественней, проще?). — Шампанское... - бормочет, одновременно выуживая пузатую бутыль, а бледную кожу почему-то затапливает легкий румянец. - Праздник ведь. — И пузырьки в носу будут лопаться, - ворчит Дилан, отбирая бутылку. Вздрагивает, касаясь ледяных, как сосульки, пальцев, отдергивает руку. Ладонь перехватывает за запястье. Пару секунд, растягивающихся в пару столетий, - глаза в глаза. И сердце колотится где-то в горле. Как тогда, на съемках второго "Бегущего", когда брякнулся сверху, размазывая по полу тощее тело, когда дыхание перемешалось, и почти губы в губы судорожным выдохом-стоном: "Спасибо, Томми". Не дышит. Совсем. Лишь раскрывает губы, опуская ресницы. Светлая челка Томаса падает на лицо. Щекотно. В голове так шумит, будто взбесившиеся эльфы лупят по затылку своими разноцветными посохами, замаскированными под леденцы. Полшага назад, ладонью - по лбу. Глотает гулко и громко. Сангстер запускает в волосы пальцы, пытаясь, наверное, скрыть смятение от собственного порыва. — У тебя тут омела на каждом шагу? — Ага, даже над кроватью, - щурится Дилан, разрубая повисшее в комнате напряжение. - Так и будешь мяться у входа? Рождество через пару минут. ... Жаренные крылышки под шампанское - убийственный праздничный ужин. Но почему-то этот вечер уже не кажется тошнотворно унылым.