Спасибо, Томми

Он хотел его лишь для себя. Так было всегда. С первого прищуренного взгляда Томаса из того железного ящика в Глэйде. С первых косых лучей солнца, что упали на усыпанную родинками шею и... просто раскололи весь ебаный мир на "до" и "после". Смотрел, как мышцы перекатываются под пропотевшей футболкой, как закусывает губу, думая о чем-то своем, как возится с маленьким неуклюжим Чаком или склоняется над макетом Лабиринта работы затейника-Минхо. Минхо, что касался чаще, чем принято у друзей. Минхо, что задерживал темный взгляд раскосых глаз на подтянутой фигуре, а Ньют кусал изнутри щеку, злясь на себя, что, как какой-то кланкоголовый ублюдок, готов с кулаками наброситься на лучшего друга. Из-за какого-то шнурка с чуть вздернутым носом и такими длинными пальцами? Именно, только из-за него. Из-за Томми. Он всегда хотел его для себя. С первого вдоха, снесшего половину башки и сознание растопившего просто. Томас пах теплой травой и пряной, выдержанной злостью. Томас стискивал кулаки и рвался в бой с остро заточенной палкой наперевес. Томас так просто, без обиняков прикладывался к банке с пойлом Галли, а потом охотно раскрывал губы, отвечая на жадные, торопливые поцелуи и вцеплялся в ворот так сильно, что на шее от ногтей оставались следы полукругом. Он всегда хотел его для себя. Правда, когда заржавевший лифт, скрипя и отфыркиваясь распахнул с лязгом створки, как чудовище — гигантскую, зловонную пасть, и выплюнул под ноги мальчишкам девчонку со спутанными волосами, сразу понял — может случиться беда. Еще до того, как девчонка выдохнула тревожно-необходимое имя перед тем, как отключиться. Томас. Это всегда был лишь Томас. Для Ньюта — еще до того, как все началось, до того, как грянула Вспышка, начало которой они тогда и не помнили вовсе. Для Терезы — еще со времен работы на ПОРОК, и потом, когда предавала, но всегда, каждую секунду, каждый миг держала его сердце в ладонях. Девушка с глазами цвета остывшего пепла, затвердевшей лавы. Когда-то в прошлой жизни Ньют видел такие опалы. Матовые, неподвижные и холодные, точно смерть. Она и была его смертью — Тереза. Та самая, что забрала себе Томми. Не вернула, даже когда предала, когда обрекла их всех не на гибель — на опыты, пытки. Превратила в подопытных мышей для ПОРОКа, для Дженсона, для бесчувственной суки Авы Пейдж... Они в поисках так... слишком долго. Их тела не помнят, что такое мягкость кровати, а желудки — тяжесть домашней еды. Для них нормальный душ — это роскошь. А торопливые поцелуи-укусы давно перестали быть лаской, превратившись в потребность, стремление чувствовать рядом живое тепло. Того, кто дышит с тобой в унисон. Того, для кого ты сам еще дышишь в этом проклятом, изъеденным чумой мире, как коробка из-по печенья — сбежавшими из клетки откормленными хомяками. — Обещай, что не сделаешь этого. Не пустишь пулю ей в лоб сразу, как только найдем, — выдает вдруг Томас и замолкает пытливо. Сверлит взглядом обшарпанную стену и пальцы в кулак сжимает. Так, что суставы хрустят. Кончики черных ресниц так мелко... так сильно дрожат. И грубы шевельнутся, чтобы продолжить, но он замолчит, продолжив протыкать взглядом стену. И Ньют как-то сразу поймет. С начала и до конца. — Значит, так все и есть? Это правда, Томми? Все правда? — Я... не пойму, о чем ты сейчас говоришь. Просто хочу сам разобраться во всем, чтобы не вышло ошибки... Мямлит, как размазня. Не Томас, — кто-то чужой, незнакомый. Потому что Томас не врет никогда, не его Томми, не его мальчик, в котором — вся жизнь. Весь, весь этот мир без остатка — лишь Томми. — Она продала нас ПОРОКу, она сдала Аве Минхо и всех остальных. Блять, да весь лагерь Правой руки у тебя на глазах расстреляли, потому что Тереза решила, что может за всех выбирать... Какого черта с тобой происходит?! Ты... это правда, скажи? Вместо ответа — потупленный взор и какая-то... вина золотистыми вкраплениями по радужке. — Ты все еще заботишься о ней, не так ли? — Неправда! Слишком быстро, поспешно. Слишком резко для Томми. Слишком... всего слишком-слишком. Ты слишком расслабился, Ньют. Забыл, что она где-то рядом. — Не смей врать мне, Томми! Не смей! Срывается просто на раз. Ухватывает за грудки и головой, спиной — впечатает в стену. А Томас лишь заморгает так часто. Не попробует оттолкнуть, но и объясниться будто не смеет. А Ньют очень близко, обжигает дыханием, и если б захотел, даже наклоняться не нужно. Потому что вот они — губы, знакомые и на вкус, и на ощупь. Единственное, что держит еще на плаву, не позволяет свихнуться. Стать шизом только потому, что больше незачем жить. — Люблю... я же люблю тебя, как дебил. А ты... все время думал о ней, это правда? Скажи... скажи мне, Томми, что я все придумал, что это не так. Пожалуйста, Томми... пожалуйста. И выстрелом в упор, оглушающим в тишине, разносящим сознание в ошметки. Одно слово на выдохе и глаза, что не смотрят, не на него, больше нет. — Прости. Прости меня, Ньют. [Не] люблю.