Спасибо, Томми

Он знал, что это случится, не так ли? С того самого мига, как Крысюк, ухмыляясь, выплюнул те слова-приговор: "Не все вы обладаете иммунитетом от вспышки". Откуда-то он знал, что это случится именно с ним. Контрольная группа, как прозаично. Но почему теперь? Почему, во имя богов, ни одного из которых он так и не вспомнил, почему теперь, когда они п о ч т и победили? Он почувствовал симптомы практически сразу. Головная боль, тошнота, а еще контролируемые приступы агрессии, как когда, например, едва не выкинул Минхо в окно — огромное, во всю стену, он и не думал, что такие еще в мире остались. Наверное, это все в совокупности можно было бы списать на простуду, на общую усталость, на весь тот пиздец, через который они прошли с самого Лабиринта. Вот только этот привкус во рту, на губах, его не спутаешь, наверное, ни с чем. И сразу узнаешь, ощутив лишь однажды. Водянистый и терпкий вкус смерти, как теплая болотная жижа. Он думал, есть время, был уверен, успеют. Он так надеялся, что они одолеют ПОРОК и достанут попутно лекарство. Не потому, что так хотелось уж жить. На самом деле, со смертью он смирился еще в Лабиринте. Но как сказать обо всем тому, кто короткими тревожными ночами сжимает так крепко, засыпая у него на плече, и шепчет, беспрестанно напоминает, как н у ж е н . "Я бы умер без тебя, понимаешь? Это ты дал мне смысл, дал мне цель". Утром руку ошпарило будто, и он прикусил губу до крови, чтобы не застонать слишком громко, не вскрикнуть. Не надо, не время. Дождался, пока остался один, поддернул рукав, уже зная ч_т_о там увидит. Переплетение черных, вздувшихся вен клубком ядовитых змей. Зараза, что все ближе подбирается к мозгу и к сердцу. Времени совсем не осталось. Солнце сегодня светит так ярко, а теплый ветер ласково ворошит его волосы. Больно. "Как я скажу тебе? Как? Как смогу, просто глядя в глаза, выдать, что меня скоро не станет... Так поздно, я столько тебе еще не сказал, не успел. Ведь мы все время куда-то спешили, пытались выжить, кого-то спасти. А я так хотел — каждый день, и каждую ночь. Сказать, как люблю... такое бессмысленное слово в мире, где никто ничего никогда не изменит..." Прости. Тихие шаги позади, и он рывком одернет мягкую замшу, пряча от посторонних глаз то, что пока не готов показать. — Т-ты бледный, осунулся совсем и почти что не спишь, я же вижу. Что с тобой происходит, расскажешь? Я... я беспокоюсь. В этом весь он — беспокоится, бережет и спасает. Каждый раз. Гребаный идеальный герой, ни тени сомнения, ни единожды. — Просто что-то знобит, стало свежо по утрам. Я взял твою куртку, не против? — Конечно. На самом деле, он мог бы взять и его сердце, и душу, и слова бы против не услышал в ответ. Не потому что ему все позволено, как еще одному долбаному герою, а потому что у них вот так еще с Лабиринта — все на двоих, и вещи, и жизни. Вот только сейчас... — Тебя лихорадит, испарина эта, я вижу, и ночью, когда задремал перед рассветом, к тебе не дотронуться было — пылал, как в Жаровне. Не злись только, ладно? И не включай свою песню о том, что тетешкаюсь, будто с младенцем. У меня же больше нет никого, только ты. И я вижу — ты что-то скрываешь. Вздрогнет от боли, пропитавшей этот голос подобно самому сильному яду. Не надо, не думай, не гадай, я прошу. Симптомы, они же, как на ладони... я не хочу, не хочу делать больнее, я не хочу прощаться... Ох, я все еще не готов, не с тобой. — Все хорошо. — И опять ты мне врешь. В нем столько усталости, в этом мальчике, что взвалил на плечи непосильную ношу. Кажется, все странствия, все смерти, вся боль его подкосили, раскромсали, оставив бледную тень от былого. Или я тяну тебя на дно? Может быть, это я тебя иссушаю, выпивая все силы, и когда меня больше не будет... — Не надо. Я очень устал, ты же сам видел — не спал ни черта, столько думал. Я вру тебе, вру тебе день ото дня и сам себя ненавижу за это. Я просто... я еще не готов... я не готов расписаться в собственной смерти. Я не могу оставить тебя. — Пожалуйста, Томми. Я так много прошу? Скажи, что с тобой происходит? Пожалуйста, Томми... Гребаный ты эгоистичный... Пощечиной рваный выдох, и руки, что сжимают за ворот, встряхивают, а потом прижимают. — Скажи мне, что это неправда, что я видел на твой руке... вовсе не это... не вспышка... Пожалуйста, Томми. Пожалуйста. — Тише... тише, слышишь? Все хорошо... прости меня, ладно? Я просто... блять, Ньют, я не знал, как сказать. Я не могу проститься с тобой. — Тебе не придется. Я просто тебе не позволю, ты понял? Я тебя никуда не пущу, не отдам. Не прощу, слышишь? Если ты... У Ньюта губы мокрые и соленые, и руки так сильно дрожат, когда ведет по груди, прижимает. У Ньюта сердце стучит очень громко, отдается Томасу точно в ладонь. — Мы пойдем к Дженсену, ладно? И к Аве, я вытрясу из Терезы всю душу, но она мне скажет, что делать. Я... я просто не могу тебя потерять, понимаешь? Нет, не тебя. — Тише, ладно? Лекарства нет, ты же помнишь? Его нет, ничего не поделать. Просто... просто давай мы сейчас помолчим? Я устал, Ньют. Я так чертовски устал. * * — Я должен сказать тебе, я... — Не надо, Томми. Молчи. Не прощайся, не смей. Только не это. Пожалуйста, Томми, пожалуйста...