Спасибо, Томми

— Если ты сейчас грохнешься в обморок, я до конца жизни тебе это припоминать буду. Наш Ньют боится иголок, совсем, как девчонка. Томас смеется слишком уж громко и слишком уж сжимает напряженными пальцами приклад автомата, и за каким он его сюда вообще приволок? Как большой ребенок с игрушкой, только вот бледный. Сам не свалился бы без чувств ненароком. Ньют закатил бы глаза или фыркнул, показывая, что́ он думает обо всех этих попытках казаться взрослым мальчиком, да только у самого вот неприятно и колко в груди леденеет. Потому что этот образец сыворотки — не пятнадцатый даже. После каждой ему лучше чуть дольше, но болезнь возвращается неизменно, и... что, если это провал? Ньюту смерть давно не страшна. Смерть для Ньюта — давний приятель, что заглядывает проведать раз в месяц-другой, вот только Томми... — В этот раз все получится, Томми. — А то ж. Ты задолбал уже бегать от меня в медотсек. Сачкуешь... Можно подумать, Ньют от построений отлынивает или от какой черной работы, так нет. Просто Томас все чаще остается один в их комнате-каюте, когда того вызывают на новые тесты. А когда он остается один, начинает думать. Ньют знает, что иногда это вредно. — Все хорошо, Томми. Видишь? Живой, со мной все будет в порядке. — Пф. Можно подумать, тебе кто-то позволит свалить на тот свет, мечтать не вредно, ага, — а сам отвернется, прикусывая изнутри щеку, когда игла вонзится в плоть, и Ньют вздрогнет от привычного уже пекущего жара. Три с половиной секунды, не больше, и темные вены, что руку вновь оплели до локтя, исчезнут, самое позднее, к полудню. — Будем надеяться, этот — последний, — совсем молоденький врач протирает ладони каким-то раствором, убирает инструменты по ящичкам. — Жаль, что записи ПОРОКа безвозвратно утеряны, как и большая часть тех сведений, что нам сливал Томас, пока был с ними. Но мы на верном пути. Томас буркнет что-то, почти угрожая, приподнимет недвусмысленно автомат. Как пещерный человек иногда, вот ей-богу. Ньют распрощается торопливо, утаскивая парня прочь за рукав. Почти волоком — за самораздвигающиеся двери. — Ты сходишь с ума, Томми. Не надо. Из нас двоих шиз — это я, — брякнет, совсем не подумав, но по тому, как сузятся напротив глаза цвета выдержанного терпкого виски... — Он не делает совсем ничего. Болезнь не уходит, вот Бренда... — Сыворотку для Бренды делала та женщина... забыл... из ПОРОКа, у нас не осталось ни технологии, ничего. Последний город пал, лабораторию спасли каким-то вот чудом. — Два года прошло, он копается, как... — Два года, и я все еще жив, представляешь? А ты говоришь — не делает ничего... — Я только представлю... нет... блять, не хочу даже думать. Обхватит лицо ладонями крепко, зашипеть от боли заставит. Будет вглядываться долго-долго, ища в знакомых до последней линии чертах что-то, понятное лишь ему. — Не думай, Томми. Пойдем лучше на завтрак, жрать хочу, сил нет... — Постой. Целует всегда, как впервые. Так, что больно и сладко. Так, что себя забываешь, и искры из глаз, и стоны — из горла. Так, что бедра — к бедрам, а руки, руки везде... обжигают. Так, будто не целует, а дышит. Так, словно если оторвется на миг — непременно умрет.