Спасибо, Томми

— Том, поспеши, Дилан уже на месте, а появиться перед публикой вы должны вместе. Ты помнишь? Дилан на месте. Томас смотрит на силуэт, виднеющийся сквозь панорамные окна здания. Томас смотрит и ловит себя на том, как сбивается дыхание, как губы сразу начинает покалывать, будто миллиарды крошечных иголочек врезаются в плоть. Дилан на месте. Они и расстались недавно — у гостиницы этим утром. Всего лишь затем, чтобы приехать на съемки в разных машинах с разрывом хотя б в полчаса. Вряд ли это поможет, потому что фанаты как с ума посходили. Потому что Дилан, кажется, вообще разучился контролировать свои руки. Потому что сам Томас не может оторвать от него глаз. Не может, не в состоянии. Не получается. Залипает, как пацан пубертатного возраста. Уверен, что и просыпался бы в мокром белье. Вот только виновник возможных эротических снов и без того не дает уснуть полночи, изукрашивая белую кожу алыми метками, которые приходится маскировать водолазками. Еще немного, и Томас перейдет на резиновые костюмы, те самые, в которых дайверы совершают свои погружения в подводные бездны... — Том, ты меня слышишь? Сейчас Кая подъедет, ты не должен торчать у порога так долго. — Да-да, конечно, сейчас. Он снова забыл, как зовут эту милую девушку. Наверное, надо послать ей цветы — за терпение к его невероятной рассеянности и способности выключаться в самое неподходящее время. Впрочем, нет. Премии будет достаточно, за цветы Дилан устроит разборки, а к ним и без того внимания — через край. И ведь не скрыть — ни от обслуживающего персонала гостиниц, ни от многочисленных операторов-ассистентов-гримеров на съемках. Ночевки в одном номере, симметричные засосы на плечах и на шее, зацелованные до неприличного губы, так часто запертую изнутри гримерку одного или второго, подозрительные звуки, прорывающиеся стоны порой. — Томас, подожди. Еще одно... Она мнется, отводит глаза, и краснеет стремительно, платок в руках теребит — еще немного, и разорвет на ленточки просто. — Слушаю, Майя, — так кстати вспоминается имя, и девушка благодарно улыбается, чуть кивает. — Постарайся... пожалуйста попробуй отвечать на те вопросы, что тебе задают. И... смотри на ведущего, если можно. С Диланом... я понимаю, ваша... кхм... дружба и столько лет съемок совместных. Вам не нужны кривотолки сейчас... Сейчас, когда каждое касание — почти каминг-аут. — Конечно, я понимаю, спасибо. Но не уверен, что Дил... он... как бы объяснить? Очень тактильный. — Я понимаю, — она вздыхает, заранее понимая, что просьба обречена на провал. — Что же... удачи. Иди... он тебя уже ждет. Томас кивает и входит в лифт, что тихо урчит, унося его в самое небо. Дрожь предвкушения, и какая-то легкость в груди. Каждый раз, как впервые. Каждый раз — чистейший восторг. Дилан уже стоит на пороге, проворно затащит в комнату, умудрится одновременно выгнать всех посторонних. — Томас... так долго. Пятнадцать минут до эфира. — Мне надо привести в порядок... — Потом... все потом. Дай мне только пару минут. Он сейчас безумен, он одержимый. У него глаза шальные и зрачки, точно у наркомана. Томас тянется за поцелуем, думая, что вряд ли выглядит лучше. Потому что это вот все у них — на двоих. Потому что с этим ничего не надо делать. "Потому что ты для меня идеальный". Ты — для меня.