Спасибо, Томми

Они встречаются впервые в столовой. Томас здесь новенький от слова "совсем". Озирается, пытается разобраться, когда щуплый белобрысый пацан молча берет его за руку и ведет за собой — к стойкам с раздачей еды. — Гадость редкая и однообразная, как чьи-то сжиженные мозги. Но ты привыкнешь. Томас удивлен этому внезапному вниманию. Нет, тут ни намека на дружелюбие, но сам факт физического контакта и разговора. На фоне остальных хмурых взглядов исподлобья это не то, что пугает. Кажется странным, как минимум. — Не очень приятное место, похоже? Разговорить мальчишку вряд ли получится, но не молчать же все время. Томасу и без того кажется, что у него язык к нёбу присох с тех пор, как он очнулся в этом странном месте, не помня ничего, кроме своего имени. — Ты Томас, правильно? Я — Ньют. Не удивляйся, салага, здесь только о тебе и говорят. Вооруженная охрана, конечно, и режим полной секретности. Но сенсацию в мешке не утаить. Говорят, это — ты, представляешь. — Я? Я — это я. Не понимаю. И не лукавит даже. У него в голове полная каша, мешанина из смутных образов, обрывков чего-то, что может быть снами, воспоминаниями, даже фантазиями, чем черт не шутит. Кем бы он ни был, этот приснопамятный черт. — Ты — человек, у которого п_о_л_н_ы_й иммунитет к той заразе. Сечешь? Значит, они скоро обнаружат лекарство, и мы сможем вернуться домой. Вырваться из этих казарм. Веришь? Я три года дышу этим сухим кондиционированным воздухом, что только и делает, что глотку дерет; пью лишь дистиллированную воду, от которой во рту привкус химикатов каких-то, а еще жру эту слизь, которую они тут выдают за еду. Заебало. — Они? Мозг отказывается воспринимать информацию, интерпретировать, усваивать. Кажется, он скоро просто задымится от перегруза, вот-вот пар из ушей повалит, как дым — из трубы паровоза. Томасу отчего-то кажется, он видел такое где-то очень недавно... — ПОРОК — это хорошо. Запомни, Томми. Они спасут однажды наши задницы. Всех нас, ты увидишь. — ПОРОК? Да-да, он в курсе, что похож на дебила, но что поделать, если вместо воспоминаний о прошлом, обо всем этом мире — в голове одна большая дыра. Кажется, Ньют понимает. Потому что смотрит как-то сочувственно, треплет по плечу, поясняет: — Программа общего реагирования на общемировую катастрофу. Эти ребята занимаются поиском спасения от вируса, что сжирает планету. Пока ничего не получалось, говорили, что зараза просочилась даже в лаборатории. Наверное, слухи. Но до этого дня любая вакцина, которую они получали от тех, кто не заразился после прямого контакта, давала лишь временный эффект. Пока ты не появился. Ты — надежда всего человечества, Томми. Как тебе новость? Наверное, Томас выглядит чуток прихуевшим, оглушенным, потерянным, дезориентированным в пространстве и времени, потому что Ньют буркает с какой-то досадой: — Не пойму, они тебя в бункере что ли каком откопали? А потом тащит с заставленным серебристыми чашками-стаканами подносом за дальний пустой стол под тускло светящийся плафон, что то и дело мигает, пытаясь, наверно, издохнуть. И начинает рассказ. Ньют говорит о процветающем мире, где люди научились справляться с чувствами, загонять их глубоко внутрь, при необходимости — ампутировать. Они избавились от извечного источника проблем и конфликтов /знаешь же, что даже Троянская война началась из-за женщины... впрочем, ты же не помнишь/, и на земле наступил мир. Два с половиной столетия покоя и изобилия, расцвета наук и достатка во всем, а потом... — А потом что-то случилось, и чувства прорвались. Говорят... данные засекречены, но я слышал, это сопротивление... Мы с ним не справляемся, Томми. Мы сходим с ума очень быстро, я видел... своими глазами, мой друг... заразился. До того, как я оказался здесь, у ПОРОКа. Оно прогрессирует быстро, и в самом конце они рвут на себе волосы, режут руки, кидаются на окна... Это на самом деле страшно. Я... я очень боюсь тоже подхватить эту дрянь. В голове шумит и пульсирует. Томас где-то слышал такое, те же слова, но абсолютно иные. Как если бы футболку надели швами наружу. Он хочет... пытается поймать, разобраться, но мысль ускользает. — Ты же сказал, я — тот самый, стопроцентный иммун, значит, проблема почти решена, и тебе не о чем беспокоиться, правда? Вот только совсем не чувствует той уверенности, с какой говорит. Но Ньют даже скупо улыбается в ответ и кивает: — И то верно, давай, доедай, а потом я покажу тебе комнату. — В смысле? — А я не сказал? У нас в каждом отсеке размещают по двое, и в моем как раз свободная койка, так что, велкам, как говорится. И почему-то становится хорошо и легко, и Томас не придает значения ладони парня, что накрывает на мгновение его руку, задерживается чуть дольше, чем нужно. Они ведь уже могут... уже могут считаться друзьями? Том не понимает и дальше, совсем ничего, не замечает редких знаков, сигналов. Не слышит тревожный звоночек, потому что внутри не тренькает ничего. Потому что Томас — идеальный иммун. Потому что он не знает, что значит: чувства. А Ньют с каждым днем веселей и раскованней, рассказывает какие-то истории из прошлого, все время хохочет. Ни следа от того настороженного мальчишки, что встретил Томаса в первый день. Он рассказывает про плантации винограда и синее небо, про то, как солнце щекочет кожу и золотит ее к вечеру, будто легкой краской покрывает — загаром. Он говорит о сестре и о том, что обязательно ее где-то отыщет, потом, когда это закончится все. Ньют не спрашивает, почему Томас не помнит. Он будто специально обходит этот вопрос стороной. А еще Ньют касается очень часто, а ночью... ночами Томас подолгу лежит, не в силах заснуть. Пытается структурировать в голове те виденья-обрывки... бурлящая жижа в прозрачных емкостях, мерцающие экраны, череда выстрелов, разносящих все в пыль, крики и кровь... много крови. А Ньюта вырубает почти что мгновенно, он спит так забавно, свернувшись клубочком под тонким одеялом. Он вызывает улыбку. Вот только во сне все чаще стонет, как будто ему очень больно, как будто не хватает чего-то. Стонет, плачет, зовет. Всегда одно имя: "Пожалуйста, Томми". Однажды утром Томас не сможет молчать. — Тебе снятся кошмары, и дело все хуже. Мы должны пойти к той женщине — Аве Пейдж и Терезе, они дадут что-то... не знаю. Меня беспокоит... Ты помнишь, что тебе снится? — Не помню! — слишком быстро, слишком резко и злобно, слишком тоскливо. Слишком много всех этих "слишком". — Не ври мне. Я хочу лишь помочь, Ньют. Я — твой друг. — А что, если я не хочу, чтобы ты был другом? Вырвет руки лишь для того, чтобы самому ухватить за предплечья. Он тонкий, но такой сильный при этом. Впечатает в стену так, что в голове зазвенит. Навалится сверху, и губами — точно в самые губы — шепчет, сипит и кричит в то же время. Так, что у Томаса волоски на руках и загривке подымаются дыбом. — Я не хочу быть твоим другом, я устал быть безликой машиной. Что, если я хочу всего лишь немного нежности, Томми? Что, если я хочу целовать? Прижимать тебя ближе, хочу снять всю одежду и касаться руками... губами? "Это симптомы", — понимает Томас. "Ньют заражен", — стучит предупреждением в голове. Он читал и слышал уже про это так много: безумные слова, учащенные пульс и дыхание, расширившиеся зрачки. И да... вот это уплотнение в паху, что появляется при тесном контакте. "Он... Ньют опасен", — говорит он себе, но почему-то даже не пытается отстраниться, уйти, оттолкнуть. Как во сне поднимает руки, опуская на плечи, чтобы притянуть к себе ближе, чтобы чуть склониться, раскрывая трескающиеся от сухости губы, чтобы первое касание, как удар шокером меж лопаток, и почему-то слезы на глазах выступают. И так тесно, так давит в груди. А еще картинки, что из обрывков вдруг стремительно чередой проносятся в голове, складываясь в цельную картину. Как фильм. Тереза и Минхо, и Хорхе, Уинстон падают, изрешеченные пулеметом. Ньют кричит на земле, он на коленях с завернутыми за спину руками, и к затылку его приставили дуло. Рев планолетов, и всюду огни. Это тот день, когда ставку сопротивления ПОРОК почти уничтожил. Тот день, когда Томасу удалось бежать. Бежать, чтобы снова и снова искать путь внутрь — в их лаборатории, в их лабиринт. Пробраться, понять, найти Ньюта. Вернуть живым, невредимым. "Они нужны нам живыми, стрелять — по ногам"... ...день, когда Томас остался один. А позже... много позже — попался. Должно быть, неплохо им здесь промыли мозги, если они умудрились забыть все-все-все. Стирать воспоминания, подменять. ПОРОК и не такое умеет. Вот только, должно быть, их связь — глубже, чем думал Дженсон, если один только лишь поцелуй вернул большую часть наружу. — Я говорил тебе, что это не болезнь. Ты не болен. — Томми... И в глазах — узнавание вперемежку со слезами. И губы щиплет от соли, а пальцы уже утирают дорожки влаги со щек. Лбом прижмется ко лбу. Дышать, дышать тяжело. Мне так тебя не хватало. — Я... я люблю тебя. — Ты не болен. Ты не болен, и я люблю тебя, Ньют. Больше жизни. Они оба — абсолютно, совершенно здоровы.