Спасибо, Томми

— Том, ты не виноват. Пожалуйста, Том... Тереза, стоя перед ним на коленях, прикладывает ко лбу прохладную влажную тряпку. Она нагревается в ту же секунду. Его кожа горит, точно в венах бурлит жидкий огонь. Может быть, так на самом деле и есть. Кто знает, что с людьми делает Вспышка? — Н-ньют... — хрипит он растрескавшимися губами. И черные вены, петляющие по вискам, по шее, по рукам и по лбу, ей представляются ядовитыми змеями, что приползли из пустыни, чтобы испить его кровь и исцелиться. Как Бренда когда-то. — С ним все в порядке. Том, все хорошо. Ложь слетает с губ так привычно, потому что силы уже оставляют его, потому что Томас не доживет до рассвета, и там, на тропе, ведущей в закат, он встретит его — мальчишку с озорной золотистой улыбкой и вкусом винограда на мягких губах. Он возьмет его за руку и убедится: в последний миг Тереза ему не врала. Потому что ложь с изнанки всегда выглядит правдой. — Он м-мне нужен... Бренда... лекарство... П-прошу тебя, п-помоги. — Помогу. Ну конечно. Ты не должен ни о чем волноваться. Том, отдохни, хорошо? Томас — он ведь очень упрямый. Балансирует на краю беспамятства на остатках упрямства. — Н-ньют... — Ньют тоже здесь. Помолчи. Ты должен беречь свои силы. Для Ньюта. — Я д-должен... Она закусывает губу, не замечая, как кровь стекает по подбородку, расползается кляксами по ткани рубашки. Ее глаза опухли от слез и почти что не видят. А пальцы ломит от ледяной воды, в которой Тереза полощет бинты для бесполезных компрессов. — Ты вся извелась, отдохни, — Минхо останавливается в дверях медицинской платки и смотрит с жалостью. — Ему осталось немного. Я хочу побыть с ним. И нет, она не боится, что Томас услышит, что-то поймет. Томас мыслями сейчас там, в последнем городе, качает отхаркивающего черные сгустки Ньюта на измазанных кровью руках и молится всем богам, которых не знает. Чтобы Бренда с лекарством успела до того, как Ньют перестанет дышать. — Как он мог заразиться? — после бегства из горящих руин того, что было последним оплотом цивилизованного мира, этот вопрос задавали себе все они. Как мог подхватить Вспышку не просто иммун. Тот, чья кровь, вернее, ее компоненты, стали основой для лекарства от неизлечимой болезни? — Иногда уходит само желание жить, и организм становится беззащитным. Можно сгореть от обычной простуды. — Но Вспышка... его кровь — все еще антидот. Тереза, ведь ты проверяла, когда мы приплыли сюда. Приплыли в Тихую гавань. — У меня нет ответа. Он просто хочет... за ним. За мальчишкой, чье тело они забрали на берг, а потом — на корабль. За Ньютом, который найдет последний приют на холме в светлой роще с прекрасным видом на море, где слышится непрекращающийся рокот волн, накатывающих на скалу, и дует свежий бриз, пропитанный солью. Они оба останутся там навсегда. — Мне тоже больно... терять их обоих. Это горе для всех. — Знаю... Я просто... не хочу, чтобы он был один, когда время придет. Когда Томас сделает последний вдох или выдох, когда остекленеют глаза, когда в этой палатке навсегда остановится время. — Но он не один. Минхо косится на нее удивленный, и Тереза дергает недовольно плечом. Нет, не может ведь и он это видеть? Бесплотную, почти прозрачную тень с другой стороны от лежанки. Ту самую, что шепчет время от времени: "Томми" и касается пальцами горячей руки. В эти секунды взгляд Томаса становится самую каплю ясней, а на губах проступает подобие улыбки. И он снова хрипит: "Ньют... Ньют... Ньют..." Ведь это просто ее паранойя и все бессонные ночи. — Им тяжело... — Минхо, не надо. > > не забирай. Иллюзию, что хотя бы в эти минуты она может быть с ним одна. Без мальчишки, что появился, насквозь пропитал жизнь Томаса светом и просто забрал его себе целиком. Оставив Терезу одну разбираться с этим вдруг ставшим совершенно бессмысленным миром. — Ньют... Ньют, я иду, — вдруг шепчет он удивительно ясно. Бесплотные пальцы сжимают крепче ладонь. Они уже никогда его не отпустят. И даже смерть не сможет их разделить.