Спасибо, Томми

После очередной стычки с Галли у него ноет запястье, перетянутое повязкой. Из-за него Томас карабкается на смотровую площадку почти целую вечность, стараясь не тревожить поврежденную руку. Солнце еще не в зените, но припекает макушку нещадно, а кожа на шее, кажется, так нагрелась, что дотронуться невозможно. - Возьми, освежись. Тереза уже наверху, сидит на самом краю, болтая ногами, и протягивает другу глиняную миску, полную длинных и гладеньких виноградин. Томас сглатывает, запуская руку в прохладные ягоды, уже чувствуя сладковатый сок на языке. - Спасибо, подружка. Виноград освежает, и, закидывая в рот новую порцию ягод, Томас представляет, как Ньют касался их длинными пальцами, собирая урожай в большие плетеные корзины. Вздыхает беззвучно, стирая ладонью с лица крупные бусины пота. Жарко. Они сидят молча, но время от времени парень чувствует пристальный взгляд подруги, и никак не получается справиться с ощущением, что она пытается что-то сказать, но не может решиться. Ему не то что все равно - Тереза скажет, когда созреет. А сейчас гораздо приятнее просто молчать, скользя взглядом по бледно-золотистым плечам Ньюта, подвязывающего виноградные лозы. Он кажется хрупким и одновременно гибким, как дикая кошка, как гуттаперчевый мальчик из дурацкой обтрепанной книжки Чака, которую тот постоянно таскает с собой и бережет, как какую-то драгоценность. Откуда она тут вообще взялась? По идее, на посту они должны внимательно следить за Глэйдом, осматривать окрестности, следить за выходом в лабиринт (вдруг гриверы, и плевать, что солнце давно поднялось), быть на страже, одним словом. Но разве можно оставаться спокойным, если Ньют мельтешит перед глазами все время? Ньют. Зачем ты такой красивый, Ньют? - Так и будешь глазеть и ничего не предпримешь? Тереза и смотрит-то в другую сторону, но видит все, будто радар, улавливая эмоции Томаса. - О чем ты? Она фыркает выразительно, будто говорит: "Да ладно тебе, дурачком-то прикидываться". - Ты его взглядом всего облизал. Думаешь, Минхо до сих пор не понял? - Плевать мне на Минхо, - огрызается сквозь зубы и ищет на ощупь кукурузные лепешки, которые Чак испек накануне. Совсем не плевать, если честно. Ведь если до бегуна дойдет, он Томаса в бараний рог скрутит и не поморщится. А потом снова уйдет в зал собраний, где до утра будет возиться с моделью лабиринта, оставив Ньюта совсем одного. А он же ласковый, как котенок, Ньют. Нежный. И так хочется запустить пальцы в выбеленные солнцем волосы, а потом скользнуть ладонями вдоль позвоночника, притягивая к себе, целовать острые ключицы, ловить губами хриплые стоны... Тереза пожимает плечами, но вдруг напрягается, и спина ее вытягивается струной, когда девушка вглядывается в ворота Лабиринта, распахнутые в стене будто пасть великана в беззвучном крике. - Они возвращаются. Томас кивает, видя кажущиеся такими крошечными фигурки, несущиеся по проходу. Кубарем скатывается по скрипящей лестнице, забыв про больное запястье, и несется вперед. - Что-то нашли? - Все как всегда. - Минхо никогда не отличался болтливостью. Упирается ладонями в колени, пытаясь отдышаться, а потом жадно пьет воду из протянутой бутылки, выплескивает остатки на голову. Какая-то тень кидается сбоку из-за спины, никто не успевает среагировать, а Ньют уже обхватывает голову корейца руками, касается лбом мокрого лба. - Ну, ты чего, я же в порядке, - кажется, Минхо смущен, и Томас рассмеялся бы в голос, если бы так не пекло между ребрами. - Всегда буду волноваться, - шепчет тот, пряча раскрасневшееся лицо куда-то в изгиб шеи парня. Глэйдеры расходятся, и Томас, чуть замешкавшись, плетется следом. Это не больно, не муторно, просто тоска, высасывающая из вен жизненные силы, отравляет кровь словно ядом, и накатывает такая мощная волна апатии, что хочется завернуться в нее, как в одеяло, и тихо скулить, забившись куда-нибудь в уголок. - Томми, привет! - Ньют проносится мимо (почему он не стал бегуном?), мимолетно хлопая по плечу, и тело словно разряд молнии пронзает, отдаваясь в солнечное сплетение, в затылок. Глаза в глаза, всего на секунду, и ноги вязнут вдруг, как в болоте, а в голове шум - пострашней того грохота, когда стены Лабиринта начиняют меняться. "Я стану бегуном", - думает Томас, всматриваясь в удаляющуюся спину. "Я стану бегуном", - колотится в висках, когда он представляет эти ладони на своей коже. "Я стану бегуном..."