Чугада

...Он, я знаю, не спит, слишком сильная боль, Все горит, все кипит, пылает огонь. Я даже знаю, как болит у зверя в груди, Он идет, он хрипит, мне знаком этот крик.

      Тугой рычаг поддался, и толстая стальная створка отошла в сторону. Дегтярев ввалился в ярко освещенный зал. Стянул с лица респиратор. Как раз вовремя: почти пришедшего в себя, растерянно ощупывающего грудь Ромео уже уводили в неприметную дверь, прикрытую стеллажами.       Отлично. Там, за этой дверью - свет и люди. Там все экранировано от пси-излучения, в воздухе нет примесей, и по темным коридорам не бродит озверевший полубезумный монолитовец.       А ведь чертов сопляк едва не спутал им все карты. Но в итоге оказался неплохим подспорьем: Дегтярев до сих пор слышал траурный Бродягин вой - тот снова и снова прокручивался в голове, словно заблудился и бьется в стенки черепа, дробится и множится несмолкаемым эхом. Сказать по правде, мало что в этом вое осталось человеческого.       - Так все это... - мальчишка вдруг обернулся. - Это все... твоих рук дело? Бродяга был прав? Ты специально! Как ты мог?!       Он рванулся бестолково, пошатнулся - все-таки доза была приличная - но Броня легко удержал его за плечо.       Дегтярев не ответил. Дотащился до широкого лабораторного стола, взгромоздился на него, смахнув в сторону какие-то пробирки. Попытки окончательно сдвинуть Бродяге чердак вымотали его похлеще самых опасных передряг. Так что на оправдания моральных сил просто не осталось. Да и не собирался он объяснять этому Ромео, что происходит. Не его ума дело.       Хотя чего уж там - Дегтярев мог признать, что ревновал. Не так чтобы сильно. Скорее как-то по-детски: слишком уж быстро этот парень записался в задушевные друзья к «его» Бродяге.       Он понимал, что это глупо. Что подобная предвзятость способна помешать задуманному. Хотя какая, к черту, предвзятость? Что может быть более личным, чем попытка свести с ума любимого человека?       Дегтярев вдруг понял, что впервые назвал так Бродягу. Пусть даже мысленно.       Что ж, тем лучше.       Ромео наконец-то увели. Дверь за ним с тихим шипением запечаталась. Свет потух, погрузив лабораторию в зыбкий обманчивый сумрак. Лишь над столом осталась гореть тусклая чахоточная лампочка.       Дегтярев курил, наблюдая, как тонкая струйка дыма растворяется в луче болезненного желтушного света. Он сам себе казался неимоверно усталым актером, выдерживающим паузу перед решающим монологом своего последнего спектакля. Тем, после которого зал будет потрясенно молчать еще несколько мгновений.       Ему даже казалось, что он ощущает своих зрителей: напряженно застывшего перед мониторами Германа. В соседней комнате - ожидающего команды в обнимку со своей верной «слонобойкой» Кондратия. Рядом с ним - бывших монолитовцев из Бродягиного отряда. Даже Ромео, под их присмотром обиженно отмывающегося от кровезаменителя. Все они слабо представляли, что происходит - за исключением разве что профа - но все хотели помочь Бродяге и так или иначе ждали развязки, кульминации этого дурацкого фарса.       Дегтярев вздохнул. Руки дрожали, и с этим он, как ни старался, ничего поделать не мог. Он чувствовал себя практически голым без верного винтореза. Было страшно - до дрожи в коленях, до замирающего сердца, до холодка вдоль позвоночника. Потому что он видел Бродягу. И знал, на что тот способен.       Герман предлагал целый коктейль из успокоительного - начиная от банальной валерьянки и заканчивая серьезными транквилизаторами, и сейчас его посетила запоздалая малодушная мысль - нужно было соглашаться.       Сознание вцепилось в эту идею, и Дегтярев в очередной раз подавил желание броситься к двери, потребовать, чтобы его выпустили. Объяснить Герману, что не готов, что ему нужно еще немного времени. Что все отменяется. Сказать что угодно, лишь бы...       Перед глазами вдруг встал Бродяга, больше похожий на не первой свежести зомби, чем на человека - комбез заляпан кровью, желчью и черт знает чем еще. Лицо бледное, на лбу испарина, под глазами - черные тени. Бредет, шатаясь, бьется о стены, хрипит, глухо матерится, но упорно преследует его в безнадежной попытке спасти мальчишку.       Там, в коридорах, Дегтярев старался не оглядываться. Смотреть на Бродягу было физически больно.       Он не имел права отказаться.       Но и сидеть здесь было невыносимо.       Вряд ли Бродяга оставит его в живых. Вряд ли убьет быстро и безболезненно.       Ладно, удалось забрать у него весь огнестрел. Можно хотя бы пули в лоб не опасаться. Но ожидание смерти, как известно, хуже самой смерти. Да, конечно, там за дверью - верный Кондратий. И в крайнем случае...       О крайнем случае Дегтярев старался не думать. Если дело дойдет до стрельбы, шансов больше не станет: Монолит - тварь живучая, что он доказывал уже не раз и не два. Успеет свернуть ему шею.       А если Кондратий убьет Монолит раньше, вместе с ним погибнет и Бродяга. И все это потеряет смысл...       Вспомнилось вдруг: «Ты сына моего зарезал!» и - задорный, совершенно мальчишеский хохот. Смешки, смущенные улыбки, светлые глаза.       Бродяга так открыто, так искренне к нему тянулся, так беззастенчиво провожал тоскливым собачьим взглядом, что Дегтярев не мог не обратить на это внимания. Поначалу было интересно. Странно, непривычно и потому увлекательно. Если бы тогда кто сказал ему, что спустя каких-то пару месяцев он готов будет ради этого парня забить и на секретность, и на операцию, и на мать родную - ни за что бы не поверил.       «Я люблю тебя... Блядь, я это сказал» - чужое смущение опаляет горло. И Дегтярев понимает, что все - абзац - никуда он от Бродяги не денется.       Может, прав был Герман, и это действительно некий обусловленный Зоной выверт психики? И на мужиков-то ведь никогда не тянуло... Впрочем, не важно. Кто бы мог подумать. А оно вон как все получилось.       А он же даже имени Бродяги до сих пор не знает. Пытался как-то - да тот явно не местный. По-украински не говорит, по-белорусски - тоже. Только английский, да несколько фраз на немецком и латыни. Так что, скорее всего - из России. Но отправлять запрос в соседнее государство - значит привлечь излишнее внимание, что своих, что чужих. Ни к чему им это.       Дегтярев прикурил следующую.       Он ощущал приближение Бродяги - тяжелую муть в его голове, практически предобморочное состояние и - злобу. Чужую и чуждую. Черную и занозистую, как ржавое лезвие.       Скоро, совсем скоро он дойдет, и тогда...       Нет. Не он. В том, что тащится сюда по темным пыльным коридорам очень мало осталось от того ранимого, жадного до ласки Бродяги, которого однажды - не иначе как по глупому стечению обстоятельств - занесло в плохую компанию. И сейчас эта плохая компания прется сюда в его теле...       А может, все не так? Может, именно его Бродяга встретил по ошибке? Что было бы, обойди Дегтярев тогда то болотце? Выйди монолитовцы хотя бы метров на пятьдесят дальше? Разминулись бы и горя не знали.       И были бы давно мертвы - и Морж, и Тихий, и Броня, и, конечно же, сам Бродяга.       Дегтярев в этом почему-то не сомневался.       Возможно, он и сам был бы мертв. И полковник Ковальский, и Кондратий, и даже Вано, и еще с полсотни неплохих людей...       Если пытаться анализировать события с подобной точки зрения, появляется слишком много вариантов. Слишком много «если». А история не терпит сослагательного наклонения.       Хотя, сказать по правде, Дегтярев здорово напрягся, разглядев тогда в прицел заляпанную ряской, но вполне узнаваемую униформу сектантов. И была мысль перестрелять их, пока не заметили, благо в таком состоянии, несмотря даже на существенный численный перевес, сопротивления можно было не опасаться: не бойцы они были. Это он понял, понаблюдав, как один из монолитовцев тащит из воды волоком бессознательное тело соклановца.       Признаться, Дегтярев какое-то время разглядывал этого парня: осунувшийся, небритый, едва ли что соображающий Бродяга - а это был именно он - не успокоился, пока не вытащил всех, кто с ним шел. И лишь удостоверившись, что все пятеро живы, позволил себе отключиться.       Дегтярев еще какое-то время смотрел на него - без каких-либо посторонних мыслей, пытаясь решить, стоит ли предлагать помощь. Хотя сейчас понимал - все равно не смог бы пройти мимо.       Но одно дело - договориться с Шульгой и подвести под его руку шестерых бойцов. Отличную, надо заметить, слаженную, сработавшуюся команду. Другое - сидеть здесь и терпеливо ждать казни.       Интересно, что на этот раз? Опять проволока? Веревки? Цепи? У Бродяги, как он помнил, все еще оставался нож. Выбить бы как-нибудь...       Дегтярев хмыкнул и прикурил еще одну.       А стоит ли оно того? Как оценить любовь к человеку в пересчете на единицу боли? Как ее, «дол»? Субъективная шкала измерения. И каков курс?       Вообще - так ли уж нужен ему Бродяга? Можно же прямо сейчас ему все объяснить. И черт с ним, с Монолитом. Пусть таскает.       Какого хрена, в конце концов, Дегтярев возомнил себя суперменом? Спасителем всех и вся? Да плевать местные хотели и на Монолит и на монолитовцев. Еще недавно Припять ими кишела, и ничего - жили же. Но тут появился раскаявшийся грешник - не важно, что маньяк и руки по самые уши в крови - и он, проникшись и растрогавшись, затеял целый крестовый поход.       А если представить... хотя бы чисто теоретически - можно же уехать. Забрать Бродягу, показать психиатрам. Что-нибудь да придумают. Имя подобрать, паспорт сообразить - пусть липовый, зато с гражданством проблем не будет.       Сделать ремонт в квартире - там, небось, пауки уже хороводы водят. Жить вместе. Ходить по магазинам. Курить на балконе. Смотреть какие-нибудь дурацкие сериалы. Собаку завести. Здоровенную - ньюфаундленда. Гулять с ней по вечерам... На море съездить... Обычная жизнь. Без стрельбы, без мутантов. Без приступов ММО.       Только вот загнутся они без Зоны. Оба. Бродяга не помнит другой жизни. А сам Дегтярев может с чистой совестью спустить документы в унитаз. Ну или, за неимением такой роскоши - выбросить в аномалию. Потому что давно считает домом просевшую избушку с тяжелыми металлическими ставнями и скрипучей кроватью, но никак не пустую гулкую квартиру в центре Киева.       И не нужно больше ничего - Бродяги хватает. С ним не скучно. С ним... по-настоящему.       Человек же всегда стремится защитить свою семью. Ведь именно это Дегтярев сейчас и пытается сделать - защитить Бродягу. Обезопасить. Любой ценой.       И, в отличие от Германа, судьба Монолита его уже ни капли не волнует. Он с самого начала сомневался, что эту дрянь можно убить насовсем. Даже если и так - свято место пусто не бывает. Но он страстно желал, чтобы все местные демоны оставили Бродягу в покое. Хватит уже с него. Нахлебался досыта.       На стенах по всему периметру зала с едва слышным щелчком ожили панели пси-излучателей.       - Он здесь, - раздался в наушнике напряженный шепот Германа. - Готов? Помнишь, что надо сделать?       Но еще раньше Дегтярев ощутил за дверью клубящуюся ярость, почти ненависть, и - тонкую, звенящую тоску. Тоска эта была не по Ромео, по нему. И это дарило слабую, но все же надежду.       - Давай же! Сука, пошла! - донесся с той стороны исступленный рык.       Пожалуй, впервые в жизни майору захотелось помолиться. Не за себя. Даже не за Бродягу. На удачу. Бродяга того стоил. Да вот беда - Дегтярев не верил ни в каких богов. За исключением разве что Монолита, но этому - он надеялся - хватит и его крови.       Рычаг скрипнул и медленно повернулся.       - А ты упертый, - поприветствовал он самого дорогого на свете человека. Образ циничной сволочи проявился легко и привычно. - Можно сказать, мои поздравления...