Закрой глаза. Почувствуй вечность

      Если кто-то и может пожаловаться на скучную жизнь, то только не я. Моя жизнь похожа на гнилой фрукт. Процесс гниения достаточно интересен и по-своему красив. После развода родителей первые несколько лет были замечательны, как и положено спелым фруктам. Красиво, спокойно, весело и вкусно. Я был центром этой маленькой вселенной. Мне покупали все, что я хочу, я получал столько внимания, сколько мне было нужно. Рэй не соврал, впрочем как всегда. Я смог извлечь из развода максимум выгоды для себя. В какой-то момент жизни мой подростковый мозг готов был признать Рэя богом. Благодаря нему, я всегда был победителем, знал все ответы заранее, знал, что правильно, а что нет. Все говорят «надо учиться на своих ошибках», но с подачи Рея мне даже не пришлось совершать подобные ошибки. Но со временем оказалось, что «мой боженька» все же рядом, рядом со мной. Он приземлен и приближен к простым смертным. Но все равно в нем всегда была некая необъяснимая власть и сила. Я никогда не видел его, но его голос заставлял меня ощущать себя слабым и незначимым мхом на фоне могучего дерева.       А потом мой фрукт начал гнить. Постепенно и так естественно, что я и не замечал этих изменений. Именно Рэй заметил, что с моим отцом что-то не так. Он стал забывчивый, но мне казалось это обычным, довольно естественным. Все мы всегда что-то забываем. Вскоре, выяснилось, что он сильно болен. Тогда я не знал что такое Альцгеймер, зато теперь в свои 17 прекрасно понимаю. Жить с человеком, которого ты любишь и который тебе дорог, но который временами забывает кто ты такой, очень сложно.       Этот фрукт начинает гнить еще сильнее, от него веет тоской. У меня нет друзей, они не стоят моего внимания, как говорит Рэй. Есть только он и папа. Но с последним есть проблемы. Папа больше похож на питомца. Мне приходится всегда класть во все его карманы листочки с моим номером и нашим адресом, чтобы когда отец заблудится, забыв кто он, люди помогли. Мне приходится кормить его и помогать с купанием. Иногда я так устаю от моей унылой жизни, что хочется сбежать, забыть, зарыть все очень глубоко в грунт. Но всегда есть Рэй. Он поддерживает меня. Он сказал что когда папе станет совсем плохо, он поможет. Он единственный на кого я могу рассчитывать.       А вы когда-нибудь пробовали надавить пальцем на гниющий фрукт? Из него начинает течь сок. Это продукты гниения не могут больше находиться внутри, мембрана клеток разрушается и вытекает склизкая жижа. В моем случае это жижа и есть отчаяние. Мы с папой были у врача. Он сказал, что болезнь прогрессирует очень быстро. И те препараты, которые мы можем позволить, не помогают. Ему совсем плохо. Раньше хоть случались моменты просветления, он говорил: «Брайс, привет, как ты сынок? Ты не голодный?». А сейчас он уже другой человек. Он не знает кто я, кто он сам.       Я просто лежу на диване и смотрю на старые семейные фотографии… они напоминают о хороших временах. Вон на той фотографии мне 12 и мы с папой в яблоневом саду собираем спелые, сочные фрукты. Жаль что нельзя вернуть то время. Я видимо забыл закрыть окно. На кухне шум. Опять залетала тупая летучая мышь, придется за ней бегать. Это не честно. У нее ведь крылья и сранная эхолокация. Неужели так трудно самой найти выход? Дотопав до кухни я замер от удивления. Тут незнакомый мужчина. Я не знаю почему, но не было страха, ужаса. Было удивление, потому что мужчина передо мной сидит в костюме, деловом, дорогом костюме с узким галстуком. Брюнет, с густыми черными волосами, которые отливают металлическим блеском. Я медленно тянусь к выключателю. Щелчок, но глюк не исчез. Он смотрит на меня кофейными глазами и усмехается. Почему у меня такое ощущения, что я знаю этого человека давно, почему мне не страшно? Где Рей, когда он мне так нужен, чтоб все объяснить.       — Ты кто такой? — я решил, что тишина затянулась, надо было хотя бы узнать, что за человек передо мной       — Где твои манеры, Брайс? — Боже… этот голос… неужели… — Для начала привет.       — О боже, Рэй, я сплю? — я прижался спиной к стене и изо всех сил держу улыбку. Я с детства мечтал его увидеть. Теперь он передо мной. Он настоящий. Живой.       — Нет, дурачок, — он бесшумно оторвался от стула и подошел ко мне вплотную, так, что я мог физически ощущать его реальность, — ты в порядке?       — Вполне… — я коснулся его щеки, чтоб удостовериться в реальности всего происходящего, — ого, да ты красавчик.       Он засмеялся своим привычным смехом, от чего мне стало тепло, и снова отошел, чтоб присесть на столешницу.       — Ему уже совсем плохо, да? — Рэй не спрашивал, он утверждал. А я лишь кивнул. — Ты ведь помнишь, я обещал помочь?       — Как ты можешь мне помочь?       Он вмиг стал серьезным, будто не он пару секунд назад заливался смехом на мое неуместное замечание. Я наблюдал за его руками, как они медленно потянулись к карману и он выгрузил на столешницу какую-то ампулу и шприц.       — Это лекарство?       — Брайс, послушай меня. Альцгеймер не лечится. Состояние твоего отца ухудшается. Он больше не тот человек, кем был. Клетки его мозга очень быстро погибают. Скоро он не сможет делать обыденные вещи. Его нельзя вылечить, но ему можно помочь, — пока он говорил, я медленно оседал на пол, понимая, к чему он клонит, — Брайс, ты можешь ему помочь. Вспомни, каким он был человеком до болезни. Он был гордым и сильным, он не из тех людей, кто захочет медленно гнить на глазах у сына. Он не тот, кто собирается быть обузой до конца своего существования. Я знаю, что если бы он был в трезвом уме, он бы давно сделал это сам, но он не мог из-за тебя. Теперь ты должен сделать это ради него.       — Я не убью его… — по моим щекам текли слезы, я даже не уследил момента, когда разревелся. Как Рэй может говорить о подобном. Это было немыслимо. Я просто держался за голову и плакал, как тогда в детстве. Самое ужасное было то, что Рей прав. Рей всегда прав. Моего папы уже нет со мной.       — Брайс, если ты этого не сделаешь, он будет мучиться. Ты, как его сын, должен ему помочь. Он больше не тот, кем был. Память — это то что формирует в нас личность. Опыт, мнение, приоритеты существуют благодаря памяти. У него этого больше нет, — он говорил очень четко и тихо, ему тоже было грустно, его руки медленно набирали препарат в шприц, совсем немного, но этого должно хватить.       — Рэй я все еще не хочу, но я понимаю, что я должен, ради папы. Мне страшно.       — Я буду рядом…       Вот мы уже оба стоим у папы в комнате, над его кроватью, а в моих дрожащих руках смерть. Прозрачная смерть, которая поможет папе обрести свободу.       Я почувствовал, как Рэй бережно приобнял меня за плечи. Как же хорошо, что он у меня есть. Он помог мне сделать то, что я уже давно понял в своем подсознании. Мой папа, как та летучая мышь, Бьется вслепую о стены, потому что они не его дом, он не знает тут ничего, не помнит. Ему нужна свобода, открытое окно. И это окно могу открыть только я.       — Я рядом, — шепнул мне на ушко Рэй.       Все произошло очень быстро. Тоненькая игла, одно движение пальца, долгая минута, последний вдох и мое тихое «прощай, папа, я открыл окно». Потом я помню только слезы, как от них болела голова, как я лежал на полу, а Рэй, молча, гладил меня по голове.