Бездна

      Либо ты добиваешься своего, либо нет – вот и всё так называемое человеческое счастье, воспетое до идеализма. Именно так считал Том Реддл.       Кусочки облупившейся краски со старой скамейки опадали после прикосновений длинных пальцев. Пахло помидорами, украденными с одной из уличных лавок Лондона. Солнце, ещё по-летнему тёплое, пригревало, прорываясь даже сквозь поры кожи, казавшейся мраморной. Свет слепил до белых мошек перед глазами, но взгляда от столь редкого на острове гостя парень не отводил. Не то чтобы он был любителем этой звезды и света в целом, но солнце давало ему тепло, которого так не хватало в приютских стенах. Сколько он себя помнил, всё время мёрз. А помнил он себя лет с шести, пожалуй. Он тогда был худым мальцом, которого часто лупили за «ненормальности».       Скамейка находилась в нескольких метрах от тени, отбрасываемой приютом, восточная часть которого ещё не была восстановлена после бомбёжек сорок первого.* Восстановительные работы в приюте велись как-то вяло, но всё восстановление заключалось в том, чтобы разгрести обломки. Эти обломки поначалу жутко коробили психику, напоминая о бомбёжках. Он помнил их хорошо – прошло слишком мало времени, чтобы он перестал чувствовать себя уязвимым, ожидая каждую секунду предупредительного воя сирен, вгоняющих едва ли не в ужас. Сейчас, по происшествии почти года, он мог сказать, что этот опыт стал неплохой школой жизни, но, если уж честно, то от такого метода преподавания парень не в восторге. Смешно, но самым ярким воспоминанием, связанным с бомбёжкой, остался мужчина, спрашивающий у всех, не видел ли кто его правую руку. Всё остальное смешалось, составив набор страха, отчаяния, запаха гари, палёной одежды и мяса. И ненависти. Ненависть была в нём всегда, но именно после того летнего вечера Том ощутил острую ненависть к тем, кто мог быть сильнее его. К тем, перед кем он был уязвимым.       Неприглядные кирпичные стены создавали отталкивающее впечатление, как и многие воспитанники этого приюта. Том Реддл, к примеру, вполне подходил под определение «отталкивающий» - так скажет вам добрая половина тех, кто здесь обитает. Нет, он не отталкивал внешне, напротив, – юноша был красив так, как бывают красивы разве что ангелы или демоны. Увидь его Бэзил Холлуорд раньше красавца Дориана, он бы наверняка нарисовал портрет именно Реддла. Но мистер Холлуорд давно почил, а Реддл никогда не смог бы восхитить его своей наивностью и чистотой души просто потому, что ни того, ни другого у Тома не было.       Пальцы нашли на скамейке маленький помидор. Зубы вспороли кожицу, по языку мелкими частицами прошёлся вкус солоноватой мякоти. Кончалось лето, и Том, несмотря на свою потребность в тепле, был рад этому, потому что вместе с осенью в его жизнь приходила школа. Та самая, для волшебников, с диковинным названием «Хогвартс», хрустящим, как тонкие хлебцы, посыпанные приправами, которые выдавали, когда хлеб в столовой заканчивался.       Жизнь, по его мнению, тоже должна была быть таким хлебцом, сплошь усыпанной приправами, то жгущими тебе язык, то удивляющими смешением вкуса. Приправы – в этом весь секрет. Без них хлебцы – просто высушенное пресное тесто.       Из своего хлебца он старался сделать многослойный бутерброд, и этот учебный год должен был поспособствовать ему в этом. Или сам Реддл должен был поспособствовать учебному году – в чём соль, он ещё не разобрался до конца. А разобраться нужно было. Голова должна быть холодной, а мысли – не сумбурным хаотичным комком солдат, потерявших командира, но ровным строем, совсем как перед парадом. Иначе во всех планах, задумках и соображениях не было никакого смысла. Планов у Реддла было много. Он понимал, разумеется, что в какой-то мере многие из них кажутся невыполнимыми, невозможными, такими же идеалистическими (пусть и идеализм этот отличался от представлений других людей); что на достижение всех целей, поставленных сейчас, у него могут уйти многие годы, но поделать с собственными стремлениями ничего не мог, кроме как воплотить их в жизнь.       И он воплотит. Добьётся. Потому как кто, если не он?

***

      Либо ты справляешься с трудностями, которые преподносит тебе жизнь, и сам строишь своё счастье, либо складываешь лапки и продолжаешь плакаться о горькой судьбе, падая духом при мало-мальской неудаче. Такой жизненной позиции придерживалась Чарити Бербидж.       С окон, срываясь, сбегали капли воды. Окна в данный момент мылись. Не сами, конечно, а посредством одной особы, стёршей колени из-за вечных уборок. Чарити любила чистоту. И потому даже в этой тесной квартирке восточного Лондона она старалась соблюдать порядок, потому как две комнатушки и кухня были её домом. Две комнаты были превращены из одной, большего размера, посредством перегородки и сшитой своими руками занавески.       Подобные мелочи, вроде «собственных рук» многим знакомым Бербидж показались бы дикостью. А всё потому, что знакомые эти были волшебниками, жившими в магической части страны, привыкшими всё делать лишь с помощью магии. Чарити, будучи несовершеннолетней волшебницей, проживающей среди магглов, такой роскоши себе позволить не могла, хотя так жизнь её стала бы гораздо проще. Спрыгнув со старой табуретки с тряпкой в руке, Бербидж выглянула в окно. Вид открывался безрадостный – стена кирпича грязного цвета, а внизу – пара торговых рядов с товаром сомнительного качества. Перспективы для выходцев из подобного района рисовались не самые благоприятные, и Чарити искренне благодарила в такие моменты свою мать, бывшую чистокровной волшебницей. От титула «чистокровная» ей легче не становилось, но шанс на побег из ненавистной части Лондона всегда радовал сердце.       В квартирке снова стало светло и запахло цветами, подпорченными, теми, что в цветочной лавке неподалёку состоятельный люд бы не взял в виду слегка подсохших кончиков лепестков. Но сейчас, в военное время, спрос был разве что на еду и медикаменты, и лавку закрыли, а большинство товара выбросили. Печально для хозяев, полезно для Бербидж. Солнечный свет уже не был искажён мутью, прикипевшей к стёклам; он был приятно вечерним, с проблесками мягко-оранжевых откосов. Осталось лишь отмыть стол, и можно будет приступать к сбору вещей в школу, список которых не был большим за неимением средств. То пособие, что выделялось сиротам и малоимущим на содержание, существенно сократили – если в обычном мире работу было практически невозможно найти из-за войны с гитлеровской машиной, то в магическом мире война шла с Гриндевальдом, и все средства магической Британии были направлены на усиление обороны и помощь союзникам.       Война поселила в душе ощущение нестабильности, общей напряжённости, наводящей на мысль о том, что всё твоё тело - механизм, опоры которого изрядно прохудились – вот-вот и посыплются в разные стороны болты. Скрип и скрежет возвестят о поломке, а грохот – о падении.       Предстоящий учебный год обещал стать другим, отличным от предыдущих, – Чарити ясно сознавала это. История менялась у неё под носом, и от того, какие виражи и повороты попадались на пути у дамы-истории, у Чарити захватывало дух. Будущее было неосязаемым, непредсказуемым даже на неделю вперёд. Что ж, может, в этом и плюс? Она ведь тоже может забрести к госпоже истории на чай. Осталось только потренироваться в историческом «этикете», да научиться парочке тонкостей, и дело, что называется, в шляпе. Остроконечной.       Смахнув пальцем капельки пота, выступившие над верхней губой, девушка слезла со старой, единственной табуретки. Пора было собрать остатки вещей, да упаковать то, что было куплено в Косой Аллее.       Впереди трудный год.       Механизм смазали радостным, подрагивающим предвкушением.       Проходя мимо стола за новой тряпкой, Бербидж зацепила помидорку, которой поделилась с ней соседка. С краю темнело ржавым цветом пятнышко гнили.