Я вижу в темноте

      Их шаги по мокрым, старым доскам дорожки-платформы, петляющей по всей территории, отдавались в тихом, нетронутом лесу. Лишь птицы переговаривались между собой, стучали по деревьям, вышли из своих укрытий после дождя и тоже, словно очнулись, нашли для себя что-то новое, с большей силой запели. Ни Август, ни Ерсель ничего не говорили друг другу, они просто наслаждались атмосферой, сложившейся между ними. Этот день стал для них разрушением пелерин, социальных барьеров, предвзятости и стереотипов. Она ступала неровно, медленно, немного косолапя, тихо переводя дыхание, и, едва касаясь ладонью о перила, сбрасывала капли с железных прутьев. Он, никогда не сталкивающийся с такими, как она, и ее жизнь, в которой никогда не было полного понимания. Когда-то Руди ухаживал за ней, а точнее решал все за нее, думая, что этой девочке ничего нельзя доверить. Ерсель знала: он не хотел разделять общество на способных и не способных, но Руди бессознательно делал это, заставляя ее с ранних лет бояться своей неполноценности. Он считал это своей работой — помогать ей. Конечно, она бы не смогла избежать комплексов, но ей казалось, что не будь они так далеки с ним, все было бы намного лучше. Ерсель была одна, всегда, поэтому-то ей сложно проходить всякого рода занятия, связанные с социумом. Она это прекрасно понимала и желала найти того, кто бы смог стать тем, кому можно довериться.       Иногда Ерсель задумывалась: как другие больные находят в себе силы перебороть стеснительность, косые взгляды, перешептывания, и желала быть такой же сильной, как этот малый процент. Мир говорил о гуманности людей, воспевал любовь к человеку, твердил, как это прекрасно, но она, инвалид, ничего, кроме лживого сожаления, а порой даже лести и презрения, не ощущала. Одно ее радовало — она не видит их якобы грустных взглядов и мин. Кажется, никого не волновало то, что им, быть может, совсем этого не нужно, может, они не нуждаются в вашем сожалении. Никого, кроме его… Август как никто другой знал о предвзятом отношении людей к нему, человеку, чья семья имеет некую власть и богатство. Да, это был иной случай, но желание доказать обратное и опровергнуть мнение было не меньшее. Главное, в чем Август был уверен, это то, что, без сомнения, он не был бы беден, если бы у него не было этих материальных благ, не был бы беден, как не была бедна Ерсель, учитывая ее дефект. Она казалась ему совершенно необыкновенной, такой нравственно чистой, воздушной и абсолютно внеземной. Это все восполняло слепоту. Ее проницающий взгляд, очарование, неведанное ей самой, заставляло думать о ее причастности к жителям иных миров или планет. Как это было ни странно, но и она думала о нем так же, поэтому они понимали друг друга. Между ними вдруг не стало никакого барьера, вот так внезапно и даже непонятно.       Они вдвоем, ведомые зрением Августа, бессловесным пониманием, миновали дорожку у главного корпуса, небольшую площадку в общем парке, прошли мимо чужих домов, чьи обитатели, в основном, были такие же заложники собственных дефектов и отклонений. Бегло, не обращая внимания на все, что оставалось за дорожкой, за этой чертой, разделяющей пространство, они достигли пункта назначения. Солнце уже лениво опускалось на западе, очерчивая темные кроны, стволы деревьев, расплескивая по небу яркую градацию. Растения, в причудливых горшках на террасе, трепал холодный ветер, плед на скамье был мокр от прошедшего дождя, но это не волновало их, они открыли со скрипом входную дверь и оба приятно осознали, что вернулись домой, в родное пристанище. — Я возьму мороженное, — коротко сообщила Ерсель, небрежно отбрасывая ботики, с которых ссыпался песок, и прошла через гостиную на кухню. — Я разожгу камин, — негласно чувствуя и понимая девушку, произнес он, расстегивая пуговицы верхней одежды и зрительно следя за ее грациозным уходом.       Август открыл дверцу камина, защищавшую от копоти, сложил небольшие поленья внутрь и аккуратно поджег. Пламя быстро перешло с лучины на сухое дерево, и юноша непременно почувствовал тепло. Он открыл отдушину, чтобы дым не поступал в комнату и сел в старое, удобное кресло. — Держи, — Ерсель вернулась, подавая молодому человеку столовую ложку и небольшой пластмассовый цилиндр, доверху наполненный шоколадным мороженным. Она слегка улыбнулась и, не снимая намокшее пальто, села на диван, так, чтобы вытянуть вдоль на нем свои ноги. Молча Ерсель опустила ложку в клубничного вкуса массу и аккуратно поднесла ее ко рту, наслаждаясь ярко выраженным вкусом и прохладой. Ее ступни были недалеко от камина, и она, закрыв глаза и откинувшись на мягкие подушки, приятно шевелила пальцами ног в промокших на ступнях горчичных колготках. Август получал удовольствие просто от того, что мог видеть ее, сидеть вот так рядом. Он усмехнулся, отправляя в рот мороженное и понимая, что до конца он, наверное, никогда не узнает Ерсель. — Знаешь, где я хочу побывать, когда мне сделают операцию? — вдруг медленно и мечтательно заговорила Ерсель, недавно она утверждала, что верить в это глупо, но сама сейчас противоречила себе, храня надежды. Август, с возбудившейся новой волной интереса, прислушался: — Нет, где бы ты хотела побывать? — В Нидерландах, — смущенно произнесла она, видимо, ей хотелось поговорить о чем-то, кому-то рассказать свои мечты. Август удивленно вскинул брови и, широко улыбнувшись, негромко рассмеялся, зная квартал Красных фонарей, дух эротики, свободы и легких наркотиков — излюбленную страну богатой молодежи Европы. Ерсель, кажется, и так было не просто делится сокровенным, а неожиданный смех юноши совсем ее смутил, и она лишь молча прикусила губу, краснея и не находя себе места, стараясь заесть холодным мороженным свое положение и остудить горящие щеки. Понимая, что попросту поступил бестактно, Август, сдерживая улыбку, принял серьезное положение: — Извини, — он с удовольствием отметил смущение Ерсель и продолжил наблюдать за ней, — почему именно там?       Ерсель боялась ответить что-то снова смешное или глупое, но все же, опустив голову, произнесла: — Там прекрасный сыр... и это родина Ван Гога, — тихо произнесла она, сжимая руками холодные стенки баночки.       Август печально улыбнулся и понимающе кивнул головой, чувствуя отвращение к своей испорченности и пошлости. — Отличный выбор, — поддержал ее юноша, но девушка недоверчиво подняла голову, слегка нахмурившись. — Ты ведь рассмеялся, — неуверенно возразила она. — Я был там, было неожиданно узнать, что наши вкусы совпадают, — частично правдиво ответил он, наблюдая за реакцией Ерсель. Она лишь виновато улыбнулась и, все же не до конца поверив, обратилась к нему. — Ты говорил, что хотел бы быть художником, — вспомнила она, — я тоже немного рисую, — призналась Ерсель, даже не догадываясь, что по абстрактным мазкам и композициям на стенах было не трудно догадаться, особенно теперь, учитывая ее импрессионистские наклонности и общую любовь к искусству. — Чем именно тебе так нравится Ван Гог? — задумался Август, не понимая, как она может отличать разные направления. — Мне нравится эта техника, сами мазки, когда я провожу по ним кончиками пальцев. Я уже давно прочла… — остановилась она, — точнее Руди читал мне вслух книгу Стоуна о биографии Ван Гога, и я поняла, что должна увидеть его работы только там, в Амстердаме.       Август улыбнулся, зная творчество довольно эксцентричного художника. — Я могу составить тебе компанию в этой поездке, — неуверенно предложил Август, — если ты захочешь, конечно, — быстро поправил себя он, стараясь говорить небрежно. — О, было бы просто прекрасно! — широко раскрывая от удивления глаза и улыбаясь, просияла Ерсель. — Знаешь, — продолжила она, немного погодя, — я хочу показать тебе кое-что. — Да? — немного не понял предложения Август, но тем не менее следом поднялся с кресла за Ерсель. — Здесь ты можешь увидеть мои рисунки, но их намного больше, — она странно улыбнулась, осторожно проходя мимо дивана, разводя руками и отстраняясь все дальше по коридору, ведущему к своей комнате. Она открыла другую дверь, не доходя до своей спальни, ту, которая — Август считал — вела в подсобное помещение. В маленькой комнате была лишь темная винтовая лестница, ведущая на второй этаж. — Это — моя обитель, — тихо и с гордостью прошептала Ерсель, ступая на первую ступеньку, словно открывая ему иной мир, страну полную невиданных, сказочных существ, которой она правит, и протянула холодную ладонь юноше. Ничего более нежного и близкого Август не мог себе представить, он с участием сжал ее ладонь, уходя в воспоминания сегодняшнего дня. Девушка осторожно перевела дыхание от близости с молодым человеком. Невозможно до конца прочувствовать и понять этот шаг Ерсель, для нее это действительно был свой мир, вход в который, как когда-то казалось Августу, он не получит никогда. Передать все доверие и искренность ее действия было просто невозможно.       Через пару мгновений они остановились на середине лестницы, Ерсель прошла первая, в комнате было темно от приближающихся сумерек, она попросила закрыть глаза и после ее команды преодолеть последние шаги. Август, словно посвящающийся юноша в рыцари, покорно зажмурился, стараясь быть как можно преданней своей королеве. Послышался звук кнопки выключателя, и свет озарил лестницу, попадая на Августа. — Открывай, — послышался совсем рядом с его шеей шепот девушки, и Август почувствовал холодное касание его ладони.       Парень нерешительно открыл глаза, сжимая ее руку и проходя последние ступени, и оказался в небольшой, открытой, светлой мансарде. Яркий свет неприятно ослепил его глаза, и, заморгав, Август осмотрелся. Лестница выходила на угол комнаты, поэтому большая часть не была занята. С двух сторон были огромные окна, чьи подоконники служили сиденьями. Углом в центре стояли два небольших, глубоких и в подушках дивана, в углу, у одного из окон, занимал свое место мольберт, около него, в рамках, — работы, рядом с ними был музыкальный синтезатор Yamaha, в другом углу располагалось подвесное кресло, рядом был странный напольный светильник в виде коряги. Тут же стоял музыкальный проигрыватель, а по одной из стен тянулась лентой из светлого дерева грубая полка, на которой стояло множество виниловых пластинок. На полу у дивана был темно-зеленый ковер, имитирующий лесной мох. По многочисленным книжным шкафам были расставлены книги, а с их самых верхних ниш спускали свои ветви плющи. В целом, везде было очень светло за счет светлого дерева, больших окон, зелено от количества растений, свежо и довольно уютно. Ерсель аккуратно держалась за спинку дивана и тихо прислушивалась к любому движению молодого человека. — Это действительно ты, Ерсель, — просто ответил он, зная, что ей хочется услышать его мнение. — Ты — отражение этой комнаты.       Девушка молча улыбнулась, радуясь такому отзыву. — Какой прекрасный проигрыватель! — воскликнул Август, осматривая винтажную вещь. — Тебе правда нравится? — с участием приблизилась она. — Мне подарила его фрау Зэпхен, она раньше была моим врачом, здесь множество ее пластинок, но большую часть я покупала сама и... Руди, — явно гордясь такой коллекцией, рассказывала она. — Можно что-нибудь поставить? — с блеском в глазах, будучи неравнодушным к таким отголоскам прошлого, спросил Август. — Да, — довольно улыбнувшись и кивнув светлой головой, ответила Ерсель и села на подоконник.       Август аккуратно провел ладонью по бумажным упаковкам, старым и потертым, на некоторых пластинках уже не было надписей, просмотрев, он увидел даты семидесятых, редкие — восьмидесятые и более современного релиза, но групп исключительно прошлого века. Юноша осторожно приподнял крышку и поместил пластинку, запустив механизм. Мелодия[1] заиграла, и Август, прикрыв от удовольствия глаза, прислонился к одной из книжных полок, наслаждаясь чистотой звука. — Turn, turn... turn… — тихо, поджав колени, напевала Ерсель, полностью отдавшись музыке и покачиваясь из стороны в сторону. — Under Heaven… — прошептал Август, рассматривая Ерсель. Девушка давно не заходила сюда, не слушала любимых пластинок, не рисовала и даже не поливала цветы с того дня, как осталась одна. Ей было так страшно и пусто здесь, что она боялась еще раз прикоснуться к своему одиночеству. Август был для нее щитом, который сможет отпугнуть чудище под кроватью, прогнать паука или, в ее случае, заставить понять, что она не одна. И он это понимал, понимал, как сильно она нуждается в его поддержке, пусть и хочет быть независимой и свободной. — У тебя хороший вкус, — осматривая названия групп, правда, многие были ему не известны, похвалил Август и вытащил пластинку, после того как несколько песен закончились. Ерсель лишь мягко улыбнулась и, осторожно продвигаясь от первой из полок, остановилась и подала Августу другой конверт, совершенно неизвестного ему исполнителя [2]. — Очень приятная, — произнес юноша, с первых нот наслаждаясь вокалом и непринужденной мелодией. — Она волшебная, — понимающе закивала головой Ерсель и с улыбкой чеширского кота, грациозно и осторожно начала делать движения руками в такт музыке. Август аккуратно поймал ее ладонь, она вдруг вздрогнула, не ожидая того, что кто-то ворвется в ее танец. — Просто... потанцуй со мной, — тихо попросил юноша, подводя ее ближе к себе. Ерсель, смутившись и прерывисто вздохнув, осторожно приблизилась, опуская свою ладонь в его. Август положил ее себе на плечо и медленно двинулся в такт музыке. — Я хорошо танцую только в одиночку, — прошептала она и, неловко двигаясь, улыбнулась. — Я тоже… — ответил он, еще немного приближая девушку к себе.