Я вижу в темноте

      С громким ревом мотора темно-синий Aston Martin, не обращая внимания на светофор и другие автомобили, рванул с места парковки в ночные улицы Мюнхена. Ночью в городе, как и положено в выходные дни, народу на улицах прибавилось вдвое, и начало казаться, что все остальное будничное время жители спали, а сейчас, в полночь, вышли на улицы продолжать вести свою обычную жизнь. Кафе, рестораны, пабы, бары и клубы, и так работающие каждый день, стали похожи на женщин, которые готовятся к встрече почетных гостей: стряхивают пыль со своих лучших нарядов и украшений.       Молодой человек, управляющий дорогим автомобилем, нагло нарушал дорожные правила, пересекая то одну, то другую линии трассы. Не обращая внимания на сигналы и возмущенные крики водителей, он ехал по маршруту, задуманному только им одним. Парень нагло ухмыльнулся своему отражению в зеркале и взъерошил рукой темные волосы. Он был абсолютно расслаблен: верхняя пуговица белой рубашки расстегнута, левая рука непринужденно вела машину, а правая что-то без особого интереса искала в телефоне. Поведение молодого человека было как-то развязно, безразлично и несколько избалованно. Ему было наплевать на то, что он не раз нарушил закон, чуть не пострадал, он нисколько не ощущал ответственности, лишь лениво посматривал в зеркало заднего вида.       Но вдруг случайное препятствие вывело его из беззаботного состояния. Раздался громкий крик, заглушивший музыку в автомобиле Августа, машину повело в сторону, он кого-то сбил... Он убил человека, о нет, только не это! Юноша в ужасе, трясущимися руками, крепко схватился за руль. Перед глазами, вдруг, появилась пелена, голова закружилась, он не знал куда едет, от страха все тело свело, управлять машиной стало трудней и только когда парень увидел, что чуть не задел другой автомобиль, он опомнился. Это быстро вывело Августа из забытья, он посмотрел в зеркало заднего вида. Позади, возле остановившихся машин, неподвижно лежала женщина, юноша резко, все так же нарушая правила, повернул руль и помчался к пострадавшей. Уже давно не молодая, но броско накрашенная и одетая женщина лежала на пешеходном переходе. Едва пошевелив ногой, она на секунду открыла глаза, но тотчас закрыла их от адской боли в голове. Над бровью была видна большая рана, из которой тонкими струйками, по виску и щеке, стекла кровь. Парень быстро, но в то же время осторожно приподнял ее за плечи, окончательно проверив, какие еще травмы получила женщина. Небольшая кучка любопытного народа испуганно перешептывалась и следила за движениями молодого человека. — Звоните в больницу! — почти радостно крикнул он остановившимся. «Жива… она жива» — мысль о том, что все не так уж и плохо, немного успокоила его, и он дрожащими от страха руками набрал номер скорой помощи.

***

      Дорого обставленный кабинет в поздний час освещала лишь одна настольная лампа. Песочный цвет абажура приятно рассеивался в темноте. Блики падали на светлый дубовый стол, паркет. Стены, выкрашенные в кофейный цвет, были сокрыты под стеллажами с книгами и папками, картины, одна дороже другой, хорошо характеризовали любящего искусство хозяина. На два мягких кресла у окна падал ровный лунный свет, виднелась панорама ночного Мюнхена. Отто Рихтер — высокий, поседевший, суровый и статный мужчина, положив руки за спину, ходил из стороны в сторону и кидал на сына гневные взгляды. — Ты был пьян? Я не понимаю, как все произошло?! — рявкнул он и, остановившись, осмотрел сидящего напротив парня.       Молодой человек тяжело вздохнул и, ощущая тяжесть своей вины, стараясь не смотреть отцу в глаза, смущенно вертел в руках карандаш. Отто строго, слегка прищурившись, следил за действиями своего сына. Как можно быть таким безответственным? Мужчина не понимал. Снова какое-то происшествие, неужели и дня нельзя прожить без сюрпризов? Это вечная распущенность и надежда, что все сойдет с рук. Карие глаза Рихтера старшего сурово блеснули, требуя четкого и быстрого ответа. — Нет, я не был пьян, я говорил, что остановился на переходе, уже собирался ехать, как откуда-то взялась она! — он в сердцах откинул карандаш. — Ну все ведь обошлось, отец, она же жива! Максимум неделя в больнице и все! — он, ожидая поддержки, осмелился взглянуть на отца. Холодный взгляд серых глаз отрезал любую надежду на лояльность. — Жива?! И ты рад! А ты подумал, что было бы, если мои люди не замяли бы все за тобой?! — от громкого, пронизывающего голоса отца, казалось, задрожал весь дом.       Парень сжался в кресле и зажмурил от крика глаза. Да, он провинился, но почему его отец никогда не был на его стороне? Почему он никогда не заступался за него? Всегда стоило ему не доделать что-то, опоздать, он не спрашивал причины, а лишь вручал наказания. Неужели так сложно поддержать, разобраться? — Конечно, ты не думал! Ты всегда лишь делаешь, а потом ищешь себе оправдание! Август, когда ты повзрослеешь и начнешь осознавать?! — грозно дополнил мужчина и подошел ближе к сыну. — Ты знаешь, что мне пришлось сделать, чтобы никто ничего не узнал?! Нет, ты, конечно же, не знаешь, ведь тебе на все наплевать, ты лишь можешь усугублять ситуацию! Сын известного политика сбил человека! Ты представляешь себе, что написали бы в утреннем выпуске! — Рихтер яростно посмотрел на сына. — Да?! Ты, значит, меня стыдишься? Так, может, лучше забыть обо мне, а? Кто я такой, я усложняю тебе жизнь! — Август резко поднялся с кресла и с вызовом принял гневный взгляд отца.       Обида и злость мгновенно закипели в нем. Почему отец все время занят, почему не обращает на него внимания с самого детства, считая, что можно устроить его в лучший университет, дать машину, несколько сотен евро и он от него отстанет? — Der kleine Welpe[1] ! — холодно бросил мужчина и ударил ладонью по лицу сына. — Не смей так говорить, — он резко развернулся и сел за письменный стол.       Август, твердо приняв пощечину, крепко сжал зубы, переведя дыхание, отвел взгляд в сторону. — Сядь, — приказал отец, подбородком указывая на стул возле стола.       Сын, смотря прямо перед собой, прошел через большой кабинет и сел на указанное место. — Сейчас, — мужчина бросил взгляд на наручные часы, — ты идешь спать, утром соберешь свои вещи, и Эбнер отвезет тебя за город, тебе нужно побыть вне города... проветриться... — Или кто-то просто хочет от меня избавиться, — резко вставил Август, все так же демонстративно несмотря на отца. — Ты отправишься в частный реабилитационный центр, — Отто снова не дали договорить. — Что? — молодой человек резко повернул голову и возмущенно поднялся с места, не веря словам отца, — я, может, неблагодарный сын, позорю тебя, но в психбольницу... ты переплюнул сам себя! — Сядь, — гневно процедил отец, — ты будешь там не в качестве пациента, а в качестве рабочего, волонтером, — Август, нахмурившись, медленно сел, — поживешь там месяц, поймешь, что такое работа, и вернешься домой.       Молодой человек не сводил глаз с отца, стараясь найти в таком исходе событий подвох. — Август, — морщинки вокруг глаз мужчины дернулись, и его голос чуточку дрогнул, — ты мой сын, чтобы ты не делал, ты всегда им останешься, но тебе нужно побыть вдали от дома, в связи с этими событиями... — он строго взглянул на сына, — это ненадолго и будет тебе на пользу... — Да, эм, понятно, — Август снова устало потер глаза и поднялся со стула, — знаешь, я пойду... вставать рано, нужно собрать вещи... «Отец... он хочет как лучше», — тихо отозвалось в голове молодого человека. Он медленно отошел к двери и потянул за резную ручку, голова была тяжелой, тело напряженным от долгого, полного событиями дня. Парень устало перешагнул через порог и дошел до своей спальни.       Спальня в темно-синих тонах была освещена лишь лунным светом. Если в остальных комнатах было много предметов искусства, все было вычурно, благородно и немного помпезно, то здесь царил легкий минимализм. Большая комната, днем заполненная солнечным светом из огромных, от пола до потолка окон. Балки на потолке делали помещение немного чердачным, нежилым, большая из светлого дерева кровать была главным акцентом комнаты, рядом с ней стоял прикроватный столик с черными железными ножками, белый комод и письменный стол, заваленный канцелярскими принадлежностями.       Август, не включая свет, подошел к окну, где всеми цветами горели вывески. Ему хотелось подумать, что будет дальше, что за исправительные работы его ждут впереди. И хотя разум ясно говорил ему о том, что все нормально, месяц в пансионате, переживешь, подсознательно он искал недостающие детали. Отец не отправит его в психбольницу, почему? Да просто... ну, он же отец, так нельзя! Паника взяла вверх, его обманули, предали, хотелось бежать как можно дальше, оборвав все связи, никому ничего не сказав, но он тут же понял, что зависит от этого места, от отца, от его денег. Если он сбежит сейчас, то отец придумает что-то намного хуже волонтерских работ. «Надо спать», — Август достал из кармана своих брюк, темно-зеленых чинос [2], телефон и посмотрел на время. Третий час ночи. Свет экрана больно резал глаза и парень поспешил отложить его на столик. Не спешно он расстегнул пуговицы белой рубашки, молнию на брюках и, поставив будильник на шесть тридцать, лег в кровать.

***

      Маленький шестилетний мальчик, только проснувшись, еще в пижаме, быстро спустился с лестницы второго этажа в гостиную. Счастливая улыбка наполняла его лицо, он, весело подпрыгивая, подбежал к окну и прислонил нос к холодному стеклу. — Не бегай по дому, — строго сказал вошедший мужчина, при этом широко улыбаясь сыну. Они двое были так похожи: такой же аккуратный прямой нос, темные волосы и большие карие глаза.       Отец тоже только что проснулся, не снял пижаму и, прислонившись на косяк двери, наблюдал за мальчишкой. — Папа! Но как по-другому? — удивился маленький мальчик. — Снег! Ты, наверное, не видел, какой он сегодня!       Отец тихо рассмеялся, глядя на своего ребенка. — Ты ничего не понимаешь, Отто, — в гостиную вошла молодая женщина и с наигранным упреком посмотрела на мужа. — Снег на Рождество, что может быть лучше!       Выглядевшая не совсем здоровой: бледной, худой и уставшей, Эрма крепко обняла дорогого мужа и поцеловала в щеку. Мужчина ответил, поцеловав ее в лоб, улыбнулся и любовно провел ладонью по длинным русым волосам женщины. Эрма прислонила свою болезненно-серую щеку к плечу мужа и скрылась в объятьях любимого человека. — Снег на Рождество! — улыбаясь, передразнил веселый тон домашних отец. — Разве из-за него можно забыть о подарках? — Верно, Август, иди сюда, — Эрма подозвала к себе сына, и они все вместе сели на пол вокруг нарядной Рождественской елки.       Спустя четыре месяца Эрма Рихтер умерла, и двое разного возраста мужчин остались одни.

***

      Август проснулся от того, что Хайнрике, верная прислуга дома Рихтеров, вошла в комнату и положила на постель три большие стопки чистого белья. Хайнрике Шийт была женщиной в возрасте, низкого роста, довольно пухленькой, с большими серыми глазами и иссиня-черными волосами, всегда заплетенными в заурядную косу. Август не переставал удивляться, как она успевала погладить одежду, приготовить завтрак, убрать огромный дом, почти не попадаясь на глаза, казалось, она передвигалась потайными путями. — Ох, прости, не хотела тебя будить, — женщина покраснела и поспешила уйти. — Да нет, я сам проснулся, — соврал молодой человек и потер заспанные глаза, — сколько времени?       Хайнрике недоверчиво посмотрела на Рихтера младшего, но все же ответила: — Шесть, рано еще, можешь поспать... — она нарочито беззаботно махнула рукой и потянулась к двери. — Да нет, мне еще собираться, — тяжело вздохнул парень и сел на кровати. — Ах, да, ехать, — протянула Хайнрике, согласно кивнула головой и с неким опасением посмотрела на Августа. — Завтрак скоро будет готов... спустишься сам или мне позвать? — Нет, я сам, — он чувствовал себя неловко и хотел, чтобы женщина как можно скорее оставила его одного. И зачем он, вообще, заговорил с ней? Не хватало того, чтобы она сейчас начала жалеть его. Он не хотел разговоров по душам, совсем.       Хайнрике ушла, тихо закрыв за собой дверь. Август поднялся и прошел в ванную. Он никогда не вставал так рано, поэтому лучшим решением был душ, холодный душ, он поможет взбодриться и прийти в себя. Вместе с бодростью пришли и горькие воспоминания прошлой ночи. «Нужно будет узнать, как она себя чувствует...» — отметил для себя Август, выдавливая зубную пасту.       Молодой человек осмотрел себя в зеркале, немного взъерошил темные волосы и потрогал, словно не свою, светлую кожу лица. Круги под глазами делали ее бледнее, чем она была на самом деле. Парень открыл кран, набрал в ладони холодной воды и резко приложил их к лицу. Дрожь прошлась по телу волной, и он, быстро спасаясь, схватил полотенце.       Август прошел в комнату, ближе к окну и посмотрел на встающее из-за горных вершин Альп солнце. Оно непросто поднималось, оно словно карабкалось по склону, и его ярко-оранжевая тень становилась все больше и больше.       Маленький Август упрашивает отца поехать кататься на лыжах, такого морозного дня, такого солнца больше не будет этой зимой, а Винзенз Мюллер вчера весь день хвастался ему, как он с братом съезжал с огромной горы, ни разу не упав. Как же ему хотелось прийти назавтра в школу и утереть нос этому Мюллеру, сказав, что они с отцом преодолели огромнейший склон! Но Отто Рихтер грубо отчитал его за глупые росказни и мечты. Даже мама — она оставила его одного, спит второй день и не желает знать о том, как переживает сын.       Август потер глаза, боль в глубине его души так сильно возросла, что он от отчаянья ударил кулаком в стену. Помимо душевной пришла и физическая боль. Он с сожалением разжал руку и крепко от злости стиснул зубы. Как он был мал и глуп! Как эгоистично поступал, хотел лишь все для себя, не понимая, что его матери осталось всего несколько недель! Как он ненавидел себя...       Нужно было собираться, и, заправив постель, он достал две свои дорожные сумки. Чистая и выглаженная одежда, принесенная только что Хайнрики, любимые книги, MacBook, обувь: дезерты и сникерсы, все это он аккуратно сложил, оделся и осмотрел комнату. Каждую мелочь и угол он продумал здесь сам, сам красил стены, подбирал мебель, здесь все было его. Это была не просто спальня, это был свой "дом" в доме. Остальные комнаты его смущали, они не нравились ему, лишь здесь Август отдыхал, учился и был таким, какой он есть. Ведь правда, многие ничего не знали о нем настоящем. Парень и сам не раз поражался тому, что в компании друзей, на ужине с отцом он другой: немного ехидный сорванец, которому все дозволено, пользующийся положением отца и его деньгами, а в своем маленьком укрытии он был самим собой. Ему хотелось вырваться, бежать туда, где нет ни одного знакомого, где его не знает никто, чтобы открыться хоть кому-то, показать себя настоящего. Август надевал на себя эту бездушную маску лишь потому, что отец требовал серьезности и лишь лучшего от него, а раз ты сын богатого папы, то ты должен быть распущенным мажором, как же он ненавидел эти гнусные стереотипы и предвзятость. Парень снова разгорячился и поймал себя на этом. Может, ему и вправду давно нужно было отдохнуть от города, от воспоминаний, ведь он не покидал дома уже больше трех лет, все вокруг начинало съедать его.       Молодой человек привел, как мог, в порядок комнату и, осмотрев себя в зеркале, одернул бордовый вязаный свитер, надетый поверх темно-синей рубашки, запустив ладонь в карман серых чинос, он улыбнулся сам себе, слегка поморщив нос.

***

      За завтраком Хайнрике по-особенному хлопотала, что было несколько непривычно для Августа. Она все время пыталась угодить ему как можно больше: не хочешь омлет, может, яичницу или нет, тогда возьми Marmeladebrot[3], кофе покрепче, да? Вечно суетилась, все это было неприятно, словно он уезжает не на месяц, а навсегда и от этого завтрака зависит — останется он здесь или нет.       Эбнер, добрый мужчина в преклонном возрасте с маленькими паучьими глазками и короткими седыми волосами, служащий в доме личным водителем отца, зашел в столовую, когда часы гостиной пробили ровно семь. Отец за завтраком не появился, а когда Август поинтересовался о его отсутствии у Хайнрике, та ответила что-то невнятное и поспешила вынести мусор. Создавалось гадкое впечатление, что Отто его избегает. — Ты готов? — Эбнер мягко улыбнулся парню, и его черные маленькие глазки весело заблестели. — Наконец и ты возьмешь отпуск!       Август улыбнулся в ответ, но желудок вдруг сильно свело, казалось, он съел что-то не то. Неужели сейчас?! Но как же так, он ведь ничего не успел?! А отец, он не попрощается с ним? Все произошло слишком быстро, можно подождать еще на пару часов?!       Эбнер взял багажные сумки и вышел из дома. Хайнрике еще не пришла с улицы. Совсем не хотелось уезжать вот так, не сказав "пока" и "до скорой встречи", безумно захотелось, чтобы кто-то остановил его, попросил не уезжать, сказал, что будет непременно ждать, но ничего подобного. Пустые комнаты, пустые люди, пустой он. Август четко для себя осознал, что в этом доме, городе у него нет никого, совсем никого. Нет лучших друзей, любимой девушки, нет даже привязанного к нему домашнего питомца, а со смертью матери нет даже семьи. Как можно было жить вот так? Август теперь не понимал... Вдруг ему стало ужасно противно стоять вот так, ожидая чего-то лучшего, он резко развернулся, схватил рюкзак и вышел из дома.

***

      Дождь то начинался, то прекращался. Этот июнь был совсем не похож на те, что помнил Август. Сырость, печаль и серые тучи. Эбнер аккуратно вел старенький, но надежный Maybach 57 по узким лесным дорогам. Вначале серый асфальт вел их по трассе, проложенной среди густого леса, открывался шикарный вид — вдали виднелись вершины Альп, затем они свернули в глубь темных, не особо приветливых деревьев, двигаясь так уже больше часа. В машине играла знакомая песня группы ABBA — Honey Honey, Эбнер тихонько подпевал исполнителям и пальцами на руле отбивал ритм. Августу очень понравилась эта непринужденная обстановка, вид за окном на девственный лес, уютный и комфортный салон автомобиля, спокойствие и размеренность. — Это песня моей молодости, сразу вспоминаю, как мы с Зельдой сидели у озера и напевали ее друг другу, — мужчина улыбнулся и, скорее, не своему собеседнику, а самому себе. Стоило мелодии закончиться, он поставил ее снова. — Очень хорошая, — поддержал его Август и осмотрел своего водителя. Сейчас он показался ему сильно постаревшим. Ох, Эбнер, казалось, что тебя-то старость никогда не тронет! — А что ты сейчас слушаешь? — поинтересовался мужчина, ненадолго отрывая взгляд от дороги. — По-разному, так просто и не скажешь, — вдруг задумался юноша, — люблю Beatles. — О-о-о, — горячо среагировал Эбнер и рассмеялся, — Пол, Джон, Джордж и Ринго! Эти ребята взорвали весь мир! — Да, взорвали, — широко улыбнулся Август. — Неплохо, очень даже неплохо, — одобрил он и понимающе закачал головой. — Твой папа тоже любил Beatles... — Правда? А сам говорил, что музыка это ерунда, — без интереса буркнул парень. — Нет, что ты, это, может, сейчас, а раньше... — не закончил Эбнер и слегка нахмурился. — Раньше все было по-другому, ты сам знаешь, — резко вставил Август и принял взгляд водителя, полный сожаления и извинений. — Зря ты так, Август, — он тяжело вздохнул, — для всех для нас невосполнимая утрата... — Я знаю, — твердо ответил юноша, демонстративно не поворачивая голову в сторону собеседника. — Нельзя забывать, нельзя, — мужчина несколько раз коротко кивнул своим же словам. Август был с ним совершенно согласен, но не осмелился ответить что-то, нарушить неловкую тишину, наступившую так внезапно и холодно. — Приехали, — вдруг заговорил Эбнер. Август потерял счет времени, отвлекся и лишь сейчас увидел, что водитель остановился перед поворотом дороги, уходящей дальше в чащу леса. — И где же тот центр? — юноша вопросительно поднял бровь и уставился на мужчину. — Герр Рихтер сказал высадить тебя здесь, а дальше, немного пройдя по дороге, ты сам упрешься в пункт назначения, — пряча глаза, ответил Эбнер. — Что?! Зачем это? Тебе трудно проехать еще пару метров? — вскипел Август и рукой указал на широкую дорогу. — Твой отец так просил, и еще... — он осмелился взглянуть на парня, — не распространяйся особо о том, кто твой отец... — Отлично! — досадно воскликнул Август и резко открыл дверь. — Пока, Эбнер!       Парень достал свои вещи, махнул рукой и, не оборачиваясь, пошел по указанному пути.       Молодой человек уже скрылся за ближайшим поворотом, а водитель автомобиля так и не уезжал — боялся, что он вернется, а его уже не будет.