Память бессмертна.

- Центр, это линкор 1-4-71, Энкинг. Разрешите посадку. - Посадка разрешена, капитан! - Мы дома, ребята. Шум работающих турбин огромного межгалактического корабля не стихал. Сойдя с подножки, я обернулся, чтобы еще раз взглянуть на него. Что-то тихонько защемило в груди, когда я подумал, что в нем немного сходства с прототипом. Сегодня был особенный день. Чем ближе был он, тем более нарастало чувство какого-то предвкушения с примесью светлой грусти. И это чувство несильно давило внутри, пригревая совсем заматеревшее за многие годы зверочеловеческое сердце. Одевшись в гражданское, я неспешно брел по полуживым маленьким улочкам города, шаря по ним глазами в поисках цветочного магазина. Приветливая продавщица, женщина уже давно бальзаковского возраста, сделала мне небольшую скидку, за что я вежливо поблагодарил ее. Мне пришлось долго выбирать, ведь я никогда не дарил ей цветы. Да и не было у меня такой возможности. Отогнав невеселые мысли, я прижал к груди дивно пахнущий букет полевых цветов и улыбнулся чудесной погоде. Какое-то предчувствие подсказывало мне, что сегодня произойдет что-нибудь хорошее. Четверть часа ходьбы под светом нежаркого солнца – и я уже лечу в новеньком Грапале, переоборудованном специально для меня, среди бескрайних просторов пустыни. Она не изменилась совершенно, она незыблема, как небо, и вечно, кажется, золотистые дюны будут мелькать перед моим взглядом. Долго я летел под светлым небом, руками робота разгоняя облака. Но вот, наконец, из толщи белой ваты выступил утес, который никому никогда в голову бы не пришло посетить, кроме меня и еще кое-кого… Спрыгнув на землю, я расправил примявшийся букет и улыбнулся, подставляя лицо встречному ветру. - Ну здравствуй, Арен. Давно не виделись… Воспоминания нескончаемым потоком хлынули в мое сознание из тайников души. Мне удалось восстановить все события того дня, в мельчайших подробностях. Некоторые из них, словно старые ржавые гвозди, до боли впивались в сердце, другие, напротив, вызывали только легкую скорбь; но все они были дороги мне. Я почувствовал какое-то щемящее, горьковатое счастье, как тление маленького уголька в груди, чье слабое тепло мягко раздувает ветер. Прошло двадцать лет, а я все еще помнил. И, как бы то ни было, я был рад, что вновь прилетел сюда. Бережно уложив букет на могилу, я поправил покосившуюся от бешенства ветра проржавевшую металлическую руку и вновь начертал на надгробной плите простые символы: три слова, мелким почерком наспех выведенные на неподатливом камне, и числа – дату смерти. И вновь светлая грусть прокралась ко мне в сердце, согрев его и размягчив, точно воск. Прохладный ветер резал глаза, отчего на них выступили слезы… но я не спешил их стирать.

«Я не забуду».

В то краткое мгновение, когда ее лицо, глаза, ее прощальная улыбка, весь образ предстал перед моим замутненным взором, я подумал: как же чудесно, что у меня сохранились все эти воспоминания. Ведь теперь, по прошествии стольких лет, от них остается только легкий привкус вечной, но светлой печали, и чувство тепла в груди, которое порой приятнее самой искренней радости. И эта грусть будет жить во мне всегда, лишь светлея по прошествии лет, становясь чем-то вроде панацеи в моей вечности и моем одиночестве. И каждый раз, возвращаясь сюда, я буду улыбаться оттого, что память моя бессмертна.