Память бессмертна.

Что же поделаешь. Так бывает. Все мы смертны. И так далее. Эти издерганные фразы уже никого не могут успокоить. Да и о каком успокоении может идти речь, когда из твоей жизни вдруг исчезает… бесследно, уходя и не возвращаясь, кто-то, кто был словно бы всем для тебя? Наблюдая, как тело, в котором еще так недавно теплилась жизнь, погружают в глубокую яму и закапывают, ты чувствуешь, будто вместе ним в землю зарывают частичку тебя самого. И хочется кричать, и, разгребая руками комки грязи, извлечь столь дорогую, но уже неживую, бессмысленную для тебя оболочку, взять на руки и убежать, унести, спрятать ото всех. Зачем? Потому что это лицо, эти белые, холодные руки, все то, что так дорого тебе, пускай и не сумело удержать драгоценную жизнь, но хранит для тебя воспоминания о тех днях, что больше уже не вернуть. Разлепив опухшие веки, я с усилием взглянул вверх. Небо совсем почернело, а ворчание грома в утробе туч раздавалось все ближе и ближе. Очевидно, дождь должен был вот-вот начаться. С болью переведя взгляд вбок, я увидел голову Арен, лежащую на моем плече. Она спала, улыбаясь чему-то во сне. Невольно и я улыбнулся. Мы, похоже, заговорились и заснули. Вот только я совсем не помнил свой сон. Единственное, что после него осталось – тяжелое чувство, которое я не мог описать. Все еще лежа на камнях, я повернулся лицом к Арен и погладил ее по волосам. Они показались мне мягкими и теплыми, словно бы их пригревало солнце. Но вот с неба начали срываться нечастые капли, и гром загремел увереннее, предчувствуя свое торжество. Пора было возвращаться в столицу. Я легонько потряс девушку за плечо, боясь случайно сделать ей больно, но она никак не реагировала. Встряхнув чуть сильнее, я позвал ее негромко: - Арен, просыпайся. Дождь начинается. Надо лететь назад… Ответа от нее вновь не последовало. Какая-то смутная тревога, смешанная с животным страхом. Мысли медленно шевелились внутри головы, составив какие-то расплывчатые догадки. Я постарался отмахнуться от них – позже будет время подумать, сейчас надо спешить. И лишь когда я попытался ее приподнять, а ее правая рука отделилась от тела и с грохотом рухнула на камни, я осознал, что произошло. Довольное нечто громко урчало вверху. Раздались первые удары молнии, и небо разродилось дождем. Это произошло резко, сразу; как будто кто-то прорезал в полотне туч дыру от края до края. Потоки воды обрушились на утес и падали с него вниз с оглушительным грохотом, который, казалось, затеял спор с громом и молниями. Я не мог заставить себя шевелиться. Онемевшими руками я прижимал Арен к себе, я звал ее по имени и умолял проснуться. Но она не отвечала мне. Косые струи заливали ее лицо, меняли цвет ее волос. Я погладил ее бледную щеку в надежде, что она отреагирует на прикосновение. Но ее безмятежное холодное лицо не изменилось. Она все так же умиротворенно улыбалась, посылая эту улыбку всему миру. Ее грудь не вздымалась больше, пропуская в легкие воздух. И она не спешила проснуться и приставить отсоединившуюся руку назад. Вспомнил я свой сон, вспомнил ощущения. И два слова пламенем зажглись в моей голове и тут же погасли. Но след их еще долго преследовал меня, стоя перед глазами. Она умерла. Как давно не было такого ливня. Дождь в пустыне явление вообще очень редкое, а уж чтобы и с грозой… Положив голову Арен себе на колени, я сидел на камнях, слушая шум воды. Мысли мои были пусты, как пусто бывает во время буйства природы. Не слышно птиц, не видно ни одного зверя. Лишь редкие деревья уныло и покорно гнуться, хлопая оземь крючковатыми ветками. Что-то медленно, но верно наполняло меня. Что-то огромное, широкое, во все небо старалось уместить свою невозможную массу внутри моего сердца, но как же трудно было это сделать… Наверное, это можно было бы назвать осознанием. Дождь постепенно стихал. Выразив все свое негодование, бурная стихия успокаивалась. Смолкло недовольное бурчание в тучах, и молнии больше не вспархивали в вышине, появляясь и тут же исчезая. Небо светлело, разгоняя тьму. Спустя какое-то время издевательски, словно насмехаясь надо мной, ослепительно ярко в бело-голубой дали засияло умытое солнце. Ветер погнал длинные перья белых облаков куда-то на север, и его улыбающийся диск то скрадывался, то появлялся вновь. Если бы я мог говорить или думать, я бы проклял его. Сейчас Арен выглядела почти живой. Окаменевшее, словно мраморное лицо с застывшей навсегда улыбкой, на мгновение вспыхнувшее солнечным белым лучом ввело меня в заблуждение. Мне примерещилось, что веки ее дернулись, и она открыла глаза, мутные от долгого сна, и что она улыбается мне. Вновь скрывшее солнце облако прогнало иллюзию, и немыслимых размеров глыба отчаяния рухнула на меня всей своей тяжестью. В отмершем, раздавленном сознании шевелилась лишь одна мысль – сожаление о том, что грезы так недолговечны. *** Отряхнув руки, я взглянул на полоску горизонта. Багровеющий солнечный диск медленно полз к линии соприкосновения неба и земли, чтобы вновь, как во все прочие вечера, утонуть в море песчаных барханов. И все вроде бы по-старому. Снаружи ничего не изменилось. Но внутри меня, в здании с именем «Вирал», выведенными над крыльцом искривленными буквами, какая-то подпорка, державшая на себе основной вес конструкции, надломилась и рухнула, и восстановить ее оказалось непосильной задачей. Надгробие было скромным, даже каким-то диковатым, но на другое у меня не оказалось сил. Простой камень и железная рука со сломанной кистью, воткнутая в изголовье – вот и все, что осталось от той, которая была рядом еще несколько часов назад, теплая и живая. Безмолвные камни да небо, раскинувшее рыжий простор над головой – единственные свидетели ее существования. Ну, за исключением ганмена, стоящего на отшибе, плода ее кропотливой работы. Казалось, что все внутри меня уснуло, умерло вместе с ней. Я не хотел плакать, не хотел кричать, биться в истерике и стонать, моля вернуть то, что вернуть невозможно. Я просто стоял, вглядываясь то в небо, то в каменное надгробие и в буквы, выведенные на нем дрогнувшей рукой. Но время уже истекало. Неимоверным усилием воли я заставил себя влезть в кабину, изрядно вымокшую от дождя, и, нажав необходимые кнопки, дернуть ручки и взмыть в небо, провожая взглядом исчезающее возвышение. И все-таки, сегодня солнце выглянуло не потому, что хотело поиздеваться надо мной, а лишь затем, чтобы попрощаться с Арен. Оно появилось, чтобы ответить светом и теплом на ее прощальную улыбку. Себе я пообещал, что рано или поздно вернусь туда.