Солнце

Солнечные лучи немного слепили взор, бродили по лицу, щекотали щеки и норовили легонько коснуться нежных век. Сакура прикрывала глаза рукой, чуть щурилась. Она завороженно смотрела перед собой, немного запрокинув голову, наблюдая за тем, как пробивалось сквозь тесно расположенное соприкосновение веток деревьев солнце, даря тепло и успокоение. Трава приятно щекотала босые ноги, заставляя ощутить легкую влагу на себе. Наверху, среди густой зелени можно было разглядеть редкие оранжево-золотистые листы. Это значило, что скоро наступит осень. А что такое осень? Сакура не знала этого, просто слово само пришло на ум. Наверное, это красиво. Что она тут делает, что это за место? Девушка не помнила этого. Воспоминания были покрыты волокнистой, полупрозрачной дымкой тумана, не позволявшей ничего разглядеть за собой. Сакура силилась, усиленно копалась в памяти и думала, нахмурив широкий лоб. Она смотрела на свое тело и размышляла о тонких шрамах, покрывавших его. Откуда они? Ей хотелось знать. Она была готова окунуться во всю тьму своего окровавленного прошлого, не боясь боли и потрясений. Она должна была выяснить много вопросов и, наконец, сохранить в голове что-то большее, чем расплывчатое описание утра. Сакура знала: она была куноичи, но смысл слова оставался неясным. Девушка подходила к разгадке близко, крадучись, почти хватала за хвост, но каждый раз та ускользала, сверкнув в глазах ярким снопом золотистых искр. Сакура хотела знать о себе что-то большее, чем то, что ее именем было название странного дерева и что ее кимоно – салатового цвета. Каждый раз, когда она думала об этом, яркая изумрудная зелень преображалась закатом умирающего лета и осенней тоской. Пожалуйста, вспомни меня. И этот голос! Он звучал в голове постоянно, говорил отрывистые и такие непонятные слова. Сейчас он был спокоен, но сквозь внешнее безразличие струилась боль и простая усталая просьба. Сакуре так хотелось спросить у голоса, точнее его обладателя, что же случилось? Отчего он так печален, тосклив? Чем же она может его утешить? Он казался, вернее – был так родным, близким и неизменно далеким… Я не прошу тебя о большем, только вспомни. Хоть на секунду. Хоть на миг, черт подери! В нем звенело отчаяние, отдаваясь в ушах гулким треском разбитых стекол. Говоривший всегда быстро терял самообладание, сбивался на мольбы, преисполненные тусклой, но все такой же неизменной надеждой. Дуновение ветра заиграло в унисон последним словом, и Сакура прикрыла глаза, чувствуя, как руки опоясывают стальные оковы дрожи. Сакура-чан… Знаешь, я вернул Саске. Хочешь, приведу к тебе? Я все сделаю, только живи, умоляю, живи! — Почему я должна умирать? – спросила девушка одними губами, жадно ловя кислород, и ощущая слабость в локтях, но не открыла глаз. Голос ответил. Уже не кричал, не ругался, не просил. Речь была тихой плавной, лишенной пульса жизни. Надломленной. В том и дело. Ты не должна умирать! Почему же моей любви так ничтожно мало, чтобы подарить тебе жизнь? Я не хочу, чтобы ты окончательно потеряла свои мечты и себя… «Это глупая мечта, но я не хочу, чтобы ты ее потерял», – проскользнуло старое воспоминание, волной впиваясь в измученную память. Больно, до слез, до дрожи. Сакура открыла глаза, которые мгновенно наполнились слезами. Она помнит все. Ясно, чисто и запредельно глубоко. — Наруто… – всхлипнула, прошептав не своим голосом. Мысли метались бешено всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы окунуться в омут отчаяния и темноты, в которой она тонула последние несколько лет. И почему ирьенины до сих пор так бессильны перед болезнью Альцгеймера? — Да, Сакура-чан? – он отозвался, подскочил, подбежал к ней – взлохмаченный, с отросшими прядями, которые так прекрасно переливаются в бликах полуденного солнца, с голубыми глазами, покрасневшими и измученными, изрезанными тонкими красноватыми сосудами. На плечах – все та куртка, рыжая. Он посмотрел на нее и сказал отрывисто, сбивчиво. – Скажи, что тебе нужно, хочешь, позову врачей? Последнее слово послышалось мутно. Ноги Сакуры подкосились сами собой, дрогнули. Розовые волосы перед падением чуть касаются земли и зависают в миллиметрах от нее. Наруто аккуратно держал ее, одной рукой сжав худые плечи. Сакура почувствовала, как напряглись мышцы под курткой. — Не надо, – остановила его, когда он был готов сорваться с места и кинуться к больнице, – ты же знаешь, они ничем не смогут мне помочь. Побудь со мной. Наруто кивнул, не в силах ослушаться ее – такую хрупкую, беззащитную, с сочащимися дорожками слез на щеках, сильную и умирающую. Узумаки силился не заплакать. Он должен быть сильным, обязан! Он проплачет не одну ночь напролет, но только сейчас. Не при ней. Хрупкая вера в то, что он не окропит траву солеными каплями слез, разрушилась так же быстро, как и появилась, стоило ей лишь коснуться ладонью его щеки. — Знаешь… Мне жаль, что у нас так и не было свидания, – Сакура с трудом нашла в себе силы улыбнуться, не обращая на острую боль в голове. Она с трепетом изучает каждую черту любимого лица и обещает себе одно – ждать. — Мне тоже, – звучит жалко, тихо. Наруто наклоняется к ее губам и осторожно целует, запоминая на своих губах вкус земляники – в первый и последний раз. Сакура отвечает слабо, но отдает всю ту нежность, что копила в себе все эти годы. — Я люблю тебя, Узумаки Наруто, – она отрывается, чтобы сказать эти важные и нужные слова и чувствует, как вспышкой растворяется в окутывающей вмиг тьме. Умирать не больно. — Я тоже люблю тебя, Сакура-чан, – она улыбается, навсегда исчезая в небытии и объятиях золотых лучей солнца.