Вертикаль

Он начинает жизнь с чистого листа, и это куда сложнее, чем обещают заголовки дешёвой мотивирующей беллетристики. Книги сгорают быстро. Темнеют страницами и тлеют, брызгают искрами. Когда дело доходит до фотографий, он пытается сжечь их поштучно — подносит каждый снимок к огню и наблюдает, как рыжее пламя неспешно, чадя горьким чёрным дымом, одно за другим пожирает запечатлённые лица. На третьем снимке его терпение подходит к концу, и он кидает в камин весь альбом целиком. Диппер думает, что в акте сожжения собственного прошлого должен заключаться некий символизм, глубокий затаённый смысл. Эта мысль забавляет его, потому как по факту он не чувствует ровным счётом ничего занимательного. Люди на фотографиях ему безразличны. Там есть двое почти одинаковых на лицо стариков, которые, по словам местных жителей, при жизни являлись его опекунами. Там есть девушка, удивительно похожая на его зеркальное отражение, он сам в нелепых щегольских тряпках и мужчина — Диппер знает, что этого человека объявили виновным в смерти Мейбл Пайнс и в покушении на него, — с непонятной тоской во взгляде. Отыскав альбом на одной из полок в гостиной, Диппер долго разглядывал этого странного парня и пытался понять, что могло сподвигнуть его, внешне вполне безобидного, на жестокое преступление. Они жили в одном доме, хотя не являлись родственниками. Разве это не значило, что все они были друг другу дороги? Наверное, он должен испытывать ненависть. В конце концов, этот человек, которого, по словам местных жителей, звали Уиллом Сайфером, сломал всю его жизнь. Убил самого близкого ему человека и в каком-то смысле уничтожил его самого — целиком и полностью. Вот только ненависти нет. Нет вообще ничего. Люди говорят, что он любил Мейбл Пайнс всем сердцем. Что они были не разлей вода — звёзды этого города, загадочные близнецы, на чьи представления неизменно собиралась добрая половина Гравити Фолз. Люди говорят, что его сердце, безусловно, разбилось вдребезги, когда он вошёл в дом и увидел свою сестру, изуродованную и мёртвую. Эти люди ни черта в нём не понимают. Собственно, как и он сам. Диппер методично избавляет дом с дурацким названием — Хижина Тайн — от всех вещей, имеющих хоть сколько-нибудь личностный отпечаток. Он выбрасывает на помойку странные тусклые камни, холодные и тяжёлые, один из которых был прикреплён на ворот его собственной рубашки, а второй обнаружился на заколке погибшей девушки. Вместе с фотографиями он сжигает записи, сделанные, судя по почерку, им самим и содержащие в себе такой сумбур кодов и шифров, что поначалу он, невольно заинтригованный, даже намеревается сохранить их и изучить как следует. В книгах, исписанных от руки чужим почерком — хаотичный сумбур мистики и абсурда. Но книги эти потрёпаны, потёртые и мягкие корешки демонстрируют, что читали их великое множество раз, но Дипперу смешно даже предполагать, будто такие сюжеты могли представлять для него интерес. Вероятно, прошлый он обладал весьма специфическим чувством юмора. Но чем больше Диппер, вымотанный ежедневными допросами в полиции, беседами с назначенным ему психотерапевтом и навязчивым сочувствием местных жителей, изучает оставшийся в его полном распоряжении дом, тем больше находит в нём деталей, вызывающих скорее искренний ужас и неприязнь, нежели смех. Странные светящиеся кристаллы, которые, будучи сжатыми в ладони, становятся нестерпимо горячими. Длинные пряди спутанных переливающихся радугой волос, забрызганные кровью. Спиленные под корень рога, напоминающие бычьи, но куда большего размера. Множество цветных порошков и непонятных субстанций, рассыпанные по банкам с донельзя идиотскими подписями. То есть… это что, шутка? Молотые клыки вурдалака. Слёзы гнома. Пепел от сердца оборотня. Записи в сожжённых дневниках если не обретают смысл, то, по крайней мере, перестают казаться бредом сумасшедшего. Возможно, он сам сходит с ума. Или, напротив, впервые обретает здравый рассудок — две стороны медали, зеркальные отражения суть одно. Это всё неважно. Плевать. Содержимое найденных банок Диппер недрогнувшей рукой сливает в канализацию. Он бы соврал самому себе, если сказал бы, что его не гложет любопытство, что внутри не ноет, не тянет к исследованиям жажда открытия тайн и новых невероятных знаний. Вот только сейчас это ни к чему. Новые знания? Ха. Ему бы разобраться со старыми. Его воспоминания представляют собой сумятицу настолько, что это почти смешно. Он не помнит ни единого названия из всех прочитанных книг, но способен рассказать о неудавшейся казни полковника Буэндиа, о платоновском эйдосе и трактате Степного Волка. Он не помнит ни имён любимых композиторов, ни их произведений, но напевает под нос мелодию, в которой позже, разбирая коллекцию дисков в гостиной, узнаёт Вагнеровскую «Гибель Богов». Диппер не помнит, каким он был человеком. Он не хочет знать этого, потому что не может уснуть всю ночь после того, как находит связку ключей, которые, как ему быстро удаётся выяснить, отворяют дверь в подвал. В подвале сыро и холодно; к стенам прикреплены кандалы, а пол перепачкан застарелой бурой кровью. Диппер не помнит, каким человеком была его сестра. Он не хочет знать и об этом, ведь у неё в спальне — целая коллекция ножей, самые настоящие розги и множество неприятного вида приспособлений. В некоторых из них Диппер узнаёт средневековые орудия пыток — точь-в-точь как на какой-нибудь жуткой музейной экспозиции, — а некоторые ему даже не удаётся опознать. Диппер не помнит, каким человеком был Уилл Сайфер. В комнате Уилла, тесной и плохо обставленной, он находит порванный ошейник и альбом для рисования. В альбоме нет ни единой пустой страницы; на каждой — его, Диппера, лицо. Он улыбается. Он прячет взгляд за ресницами. Он спит прямо в неудобном кресле, откинувшись на высокую спинку. Руки в чёрных перчатках, чей обладатель не появляется целиком ни на одном из рисунков, обнимают его, гладят по волосам, берут его лицо в ладони и касаются родимого пятна на лбу. Нет — Диппер не хочет знать, кем был Уилл. (У него были голубые волосы, голубые глаза и слабая вымученная улыбка). Полиция считает, что этот ублюдок убил его сестру и довёл его самого до нервного потрясения с последующей амнезией. Теперь Сайфера ищут по всему штату; Диппер надеется, что его никогда не сумеют поймать. Это ответит на слишком много вопросов, а он не хочет, не хочет, не хочет знать. Фотографии Уилла сгорают в камине вместе со всеми его рисунками. Подвал отмывается от крови, цепи и орудия пыток вместе с грудой других вещей оказываются на помойке. Жизнь с чистого листа, верно? Было бы проще, если бы он знал, с чего начинать. Спустя полтора месяца после того, как он очнулся, ничего не помнящий, в Хижине появляется неожиданный посетитель. Неожиданный — потому как Диппер не видел его прежде. К нему то и дело наведываются десятки разных людей, но их лица уже неплохо осели в памяти, тогда как этот парень совершенно точно не бывал здесь прежде. Он невысокий, чуть полноватый, и его щёки сплошь покрыты бледной россыпью веснушек. Белые, как снег, волосы небрежно растрёпаны, а во взгляде — ни тени сочувствия и тепла. Он единственный, кто не видит в Диппере жертву. Единственный, кто испытывает к нему неприязнь и выдаёт её открыто и как на духу. И Диппер, не задумываясь, пропускает его за порог. — Для них ты святоша, — пьяно смеётся этот парень парой часов спустя, когда подходит к концу распитая на двоих бутылка коньяка. — Мученик, подумать только! Столь одарённый юноша, так рано потерявший родителей, а чуть позже — и всю семью. Утративший самого себя. Они будут молиться на тебя, Пайнс. Они, понимаешь, занимались этим последние лет шесть, так что им не привыкать. Вот только они — не я. Я знаю, кто ты. Вижу тебя насквозь. Диппер не хочет знать и уверен в этом на все сто, но, с трудом шевеля онемевшими от выпитого спиртного губами, просит: — Расскажи. И его гость, представившийся Гидеоном Глифулом, рассказывает. О своей сестре, Пасифике Глифул, пропавшей без вести несколько лет назад. О её детской влюблённости и цветастом вязаном свитере. О том, как спустя сутки после пропажи девочки к ним в дом заявилась сама Мейбл Пайнс с букетом белых лилий. От приторного запаха цветов болела голова; Мейбл сияла улыбкой. — Я так сочувствую твоей потере, милый, — сказала она и поцеловала Гидеона в щёку. Гидеон пытался воспротивиться этим словам: Пасифика исчезла всего день назад, и не было никаких оснований полагать, что её не найдут; он был ребёнком, но уже тогда был готов перевернуть верх дном целый город, лишь бы вернуть любимую сестру домой. Выслушав его сбивчивые протесты, Мейбл улыбнулась чуть шире. — Разумеется, милый, — мягко произнесла она. — Ты абсолютно прав. Она ушла, одарив чету Глифулов клятвенными заверениями в том, что их семья сделает всё возможное, дабы помочь полиции с поисками. Спустя несколько минут Гидеон взял принесённые ею цветы, чтобы вышвырнуть из дома, и обнаружил ярко-розовую атласную ленту, повязанную на стеблях пышным бантом. Ту самую ленту, что была вплетена в косу Пасифики, когда Гидеон видел сестру в последний раз. Диппер нестерпимо хочет перебить его и сказать: какой откровенный бред, ложь в лицо, явная издёвка. В этом рассказе нет ни толики правдоподобности. Если верить ему, Мейбл тогда было двенадцать. Разве двенадцатилетние дети могут быть такими чудовищами? А потом он вспоминает подвал, залитый кровью, порванный ошейник, цепи и орудия пыток в шкафу своей мёртвой сестры. И молча достаёт из бара вторую бутылку. Гидеон говорит, что Уилл Сайфер был чертовски хорошим парнем. Добрым и искренним. Что они, Пайнсы, никогда не были достойны его преданности. Он говорит, что Уилл приходил к нему, когда стало ясно, что Пасифики больше нет. Уилл утешал его, брал часть его боли на себя и помогал забыться, чтобы не утонуть в этой смертельной тоске. Не захлебнуться ею и не сойти с ума. Гидеон делает глоток прямо из горла, глядит на Диппера слезящимися глазами, и отвращение в его голосе настолько острое, что режет воздух, разом загустевший и душный, и больно врезается куда-то под рёбра. Он рассказывает: на следующем представлении близнецов было видно, какой болью даётся Уиллу каждое движение. Были видны перебинтованные запястья и то, как неловко он волочил за собой малоподвижную ногу, и как вздрагивал, белея лицом, когда близнецы, для которых он выступал в роли ассистента, словно бы невзначай касались его плеча. Гидеон говорит: с того дня Уилл больше ни разу не вышел из дома без сопровождения Пайнсов. Диппер глотает ароматный горький напиток и выпаливает, сам не понимая, что и зачем произносит: это неправда. Ложь. В один из дней всё было иначе. ...ведь было? Гидеон щурит глаза и забирает бутылку у него из рук, а Диппер, зажмурившись и массируя ноющие виски, пытается вспомнить. Пытается — и не может. Этой ночью ему снятся высокие полевые травы, россыпь алмазных звёздных осколков, сильные и тёплые руки и улыбка, в которой всего слишком много. И любви, и грусти — больше, чем может уместиться у Диппера в груди. В конце концов, он всего лишь человек. Не самый хороший. Ужасный, на самом-то деле. Куда ему сравниться с тем, у кого вместо сердца — целая вселенная? Он просыпается, задыхаясь, и не сразу понимает, что его душат рыдания, а влага на щеках — горячие и солёные слёзы. Этой ночью Диппер обещает себе, что завтра же с самого утра навсегда покинет Гравити Фолз. Начнёт новую жизнь, всю до последней детали с чистого листа. Никогда не поздно попытаться стать лучше. Даже если он сгнил изнутри. Даже если Гидеон Глифул прав на его счёт. Даже если эта попытка заведомо обречена на провал. Отчасти успокоенный этими мыслями, он вновь проваливается в сон, и мимолётное, едва ли ощутимое касание губ к покрытому испариной лбу ему, конечно же, только снится. Потому что прошлое остаётся в прошлом. И Диппер не хочет знать.