Каморка

Пролог

      Не видно ничего. Не тьма, не зияющая черность, а лишь серый нихиль кругом — удручающе неосязаемо бесцветный. Один дьявол знает, сколько это длится.       Потом едва заметная рябь покрывает пространство, как помехи на экране. Волокна пустоты трутся друг о друга, словно нити в коконе шелкопряда, и редкие завитки тумана возникают тут и там.       Надвигается шторм. Долго ждать еще, но взбурлит пустота, и самоотрицание обратится нарастающей опухолью из цветов и звуков, из правды и лжи — краткосрочным миром, метеоритом, пылающим в атмосфере.       Долго ждать еще, но хрупкие запястья и грязные соломенные волосы, и глаза — заплаканные, фисташковые — насытят этот туман. И прольется кровь — ржавая, маркая — запятнает полы и стены, которым еще лишь предстоит родиться.       Идет генерация мира.

Прелюдия Эпизод 1: Комната 411

      Тяжелые колеса перебирали по рельсам, быстрей и быстрей. Свежий воздух бился в окно, и даже золотой лист августа на полминуты прижался к стеклу, прощально трепеща уголками, сорвался и улетел.       Под щебетание говорливой подруги Ника меланхолично глядела на проносящиеся пейзажи, но ее зрачки не дрожали, цепляясь за яркие всполохи жизни: ее мысли были не здесь, и она не видела ничего перед собой. Словно впервые за последние месяцы она всерьез задумалась: что же она делает. Возвращаться в этот злополучный город — разве это не безумие?       Легким толчком Эльза оторвала ее от размышлений и со смехом укорила в «астральности». Эта неунывающая восточная красавица обладала почти магическим даром изгонять тоску, и вот уже третий год как Ника этим беззастенчиво пользовалась.       Эльза была младше, Эльзе было время поступать, и Эльзин папа решил, что дочка будет учиться в столице. А Ника… так уж вышло, что она поехала вместе с подругой, словно ребенок, не знающий собственных решений. Ей хватило ума пройти все нужные тесты, а вот вовремя одуматься и остаться — не хватило.       Две подруги, они, словно Инь и Янь, контрастировали и дополняли друг друга. Непосредственность и избалованная распущенность Эльзы вместе с ее румяным, безупречно юным лицом, тугими косами до бедер, короткими мягкими пальчиками и проникновенно-черными глазами — против прохладной надменности, призрачных морщинок между светлых бровей, изысканно-зеленоватых глаз. Южный огонь против северной спеси.       Не прошло и получала, как в их купе образовалась веселая суматоха, балаган из едва знакомых ребят, алкоголя и шуток, так что в следующий раз Ника вернулась к своим мыслям лишь перед рассветом, внезапно очнувшись от жуткого сна.       Но поезд мерно качался, как на подушке из тумана, колеса отбивали ритм, а спящие люди сопели и причмокивали по сторонам — мирная обыденность. Так пусть монстры из сна там и останутся, пусть прошлое сгинет и не мешает ей больше. На этот раз всё будет иначе.              Столичный университет, вопреки безупречной репутации, оказался заведением весьма посредственным: скучные старомодные профессора, обшарпанные стены и строгая дисциплина. Единственное, чем он мог порадовать — сплетни: на них здесь никто не скупился. Пошлые, глупые, а иногда и жутковатые байки облепляли каждого, начиная с декана и кончая последней уборщицей. Рекордсменом по их числу был некто А.А. Анакоин. Каких только пересудов не ходило по его поводу, но все соглашались на одном: в его кабинете пропадают «плохие студенты». Съедает он их что ли?       — Нина Морозова пропала два года назад, на Новый Год. Она пришла к Анакоину на очередную пересдачу — и больше ее никто никогда не видел.       — Знаете, она вошла туда на моих глазах — и всё. Так никогда и не вышла.       Ника, Эльза и их одногруппник едва сдерживали смех, выслушивая эти устрашения от старшекурсниц, тщетно пытавшихся сохранять серьезные лица.       — Да, и с тех пор там стоит такой слабый, заглушенный чем-то запашок гниения. Как от яблочного огрызка, знаете? Он точно где-то там прячет ее труп.       — Сходите поищите. Слабо?       — Вызов принят! — со смехом заявил Артем — единственный юноша в этой компании (кривоплечий любитель компьютерных игр с огромными холодными ладонями, зажигательной улыбкой и простым лицом), и втроем первокурсники отправились на поиски загадочного кабинета 411. Преодолев замысловатые лабиринты университета, они кое-как добрались до нужной двери и потянули — она открылась неохотно и с протяжным скрипом.       Густой и застоялый воздух плеснул в легкие, но яблочными огрызками в нём и не веяло. Пространство аудитории выглядело бесхозным и заброшенным. Кафедра, ряды парт с проходом посередине, библиотечные шкафы у задней стены, вход в преподавательскую каморку — до отвращения привычное зрелище. После минуты сомнений и торжества черного юмора студенты решили покопаться в шкафах. Там обнаружился пластмассовый анатомический череп, вызвавший взрыв хохота.       Вкрадчивые звуки шагов за спиной оборвали приступ веселья.       Александр Анакоин, медленно надвигавшийся из дальнего конца аудитории, представлял собой нечто жалкое и жуткое одновременно. Серо-желтая кожа, воспаленные глаза, кривая ухмылка, похожая на судорогу губ. От таких людей переходят на другую сторону улицы или по меньшей мере задерживают дыхание, проходя мимо них, чтобы ненароком не подцепить что-нибудь. При этом профессор казался до странного молодым и был не лишен некоторой инфернальной привлекательности, но эти детали скрывались за общим болезненно-заразным видом.       Ника последней обернулась к нему. Игрушечный череп словно гарцевал в ее руках, не желая вставать на свою полку, и Ника долго боролась с ним, слушая задорные оправдания Эльзы и готовясь присоединиться при необходимости. Так что Анакоина она узнала по голосу.       Все голоса немного разные. Одни из них забываются, а другие оседают в памяти, чтобы тревожить тебя во снах. Не нужно нечеловеческого тембра, чтобы закрепиться в воспоминаниях. Вот и тембр Анакоина был обычным средним баритоном, чуть суховатым и резким, но всё же непримечательным. И тем не менее болезненно узнаваемым.       Он сардонически отвечал на слова Эльзы, но оборвал предложение на середине, стоило Нике развернуться. Изумленно вглядываясь в ее повзрослевшие черты, он без интонации закончил фразу. На минуту или больше в кабинете повисла густая тишина.       - Господа! — вдруг шутовски улыбнулся Анакоин, обращаясь к Артему и Эльзе. — Вы не оставите нас на минутку?       Слабо протестуя, они позволили вытеснить себя из кабинета. Захлопнув дверь, Анакоин обернулся к девушке и надолго задержал на ней взгляд.       Пять лет назад она походила на белокурого лисенка, дрожащего и острого, как лист бумаги. Теперь преобразилась в юную львицу, чьи мощные лапы рассекают саванну общения. Иллюзия потустороннего опыта наполняла ее ощущением собственной значимости. Но встретив старого знакомца-грифа, Ника вновь потерялась и утратила уверенность и силу. По-королевски спокойное лицо подернулось рябью ужаса, и даже волосы легли неряшливо и клочковато от одного вида этого человека. Острая невозможность происходящего сбивала ее с ног и обескураживала. Анакоин, которого она прежде знала под двумя именами: Саша и Накко, никак не мог здесь очутиться.       Но вот он. Те же ужимки, те же поводки, только взгляд еще страшней, словно все эти пять лет он вызревал в глазницах специально для нее. Но вот, он на пару секунд опустил веки, а открыв глаза, будто надел одну из своих любимых насмешливых масок.        — Какими судьбами? — как бы невзначай полюбопытствовал Анакоин.       — Ну, знаете… — Ника услышала, как неестественно дрожит ее собственный голос от нервного смеха. — Ищу труп Нины Морозовой. Хотя, теперь понятно, что с ней стало.       Аканоин усмехнулся — серые губы раскрылись, обнажая ржавые зубы.       — Я думала, — добавила Ника, — вы не можете выходить из бара.       — Да, — серьезно кивнул старый знакомый. — Теперь я не могу выходить из кабинета. Туда, — уточнил он, указывая на скрипучую дверь в коридор и изображая сожаление на лице. Ника невербально изобразила вопрос, и Анакоин, хмыкнув, объяснил: — Бар был в руинах. Восстанавливать его было бы почти так же накладно, как и переезжать. И я решил, что хочу перемен.       — А Аля?       Между тем компания, ожидавшая Нику за дверью, отправила единственного парня на поиск старшекурсников. Эльза попыталась открыть дверь, но та оказалась заперта. Вскоре она начала громко и настойчиво колотить кулачками по фасаду, но внутри этого слышно не было. С точки зрения приятелей Ники, ситуация выходила из-под контроля.       — Была моей ассистенткой четыре года. Потом разошлись. Так бывает.       — Мы созваниваемся с ней иногда, и… она ничего об этом вашем переезде не рассказывала.       — Да? А, ну это, наверно, то старое табу. Ей нельзя говорить, каким именно заведением я управляю.       Вскоре под дверью кабинета скопилась уже целая толпа, и насмешники сеяли хаос и панику. Некоторые начали придумывать для Ники эпитафию. Юноша, приведший старшекурсников, Артем, теперь ударил одного из них, началась потасовка, но дерущихся быстро растянули. Эльза названивала подруге, но звонок не проходил. «Это что, бронированная дверь?» — возмутилась она.       Завороженно улыбаясь, Анакоин приблизился к Нике вплотную, положил руки на плечи, его впалые глаза опасно светились, и Ника осела под его прикосновением, напряженно и беспомощно глядя снизу на его щуплое молодое неестественное лицо. Он рассмеялся и отпрянул. Взялся за голову, прокрутился на пятке, продолжая потешаться на чем-то. Ника обхватила себя руками, медленно отступая от него. Он замер и пронзительно уставился на нее.       — Черт возьми, а я ведь!.. Знаешь — хах! — мне просто приятно тебя видеть! Как странно! — и из него снова посыпался смех — искренний и радостный, но всё равно пронизывающий.       На несколько секунд Нику охватил ужас от этого манящего безумия, от клинической неадекватности — но куда ей бороться. Разве не мечтала она втайне повидать его снова? Разве не диагностировала себе стокгольмский синдром, комплекс Электры и черт знает что еще, лишь бы объяснить это влечение?       Она сдалась и засмеялась, почти до слез.       — Да, я вас тоже! Если только не убьете, — в ее голосе прозвучала нотка истерии. — Вы ведь спасли мне жизнь. Ха-ха-ха! Спаси-ибо.       И они оба долго нетрезво и нездорово хохотали.       — А с чего мы вообще взяли, что там кто-то есть? — раздраженно спросила старшекурсница.       — Да мы были там! А потом возник этот Анакоин и прогнал нас, а Нику оставил.       — Подождите, вы решили нас разыграть в ответ, да? Ха-ха, ну молодцы.       — Да нет же! — рявкнула Эльза.       — Нужно что-то делать, — констатировал Артем.       — Да вы просто паникеры!       — Я схожу… на охрану. Может, это и паранойя, но мне не нравится ситуация.       — А мы просто пойдем — у нас пара уже началась.       Анакоин легко оперся на парту, Ника с ногами забралась на соседнюю. Их разговор казался туманным рассветным сном.       — «Нины Морозовой» не существует. Это собирательный образ.       — Но в целом у вас старая система?       — Нет, совсем другая. Даже целевая аудитория немного сменилась.       — И как же здесь?       — Примерно так, как говорят местные легенды. Поспрашивай приятелей — они знают достаточно, всё остальное ты поймешь.       Артем спустился на первый этаж и направился к посту охраны. По пути он думал только о непредсказуемых завихрениях университетских коридоров.       — Здравствуйте! — обратился он к охраннику, сонно взиравшему на монитор. И замялся.       Охранник неохотно оглянулся:       — Да, я слушаю?       — Я… — Артем судорожно пытался вспомнить, зачем пришел — это было что-то важное! Черт!       «Что я здесь делаю? — спросил он себя. — Куда я так спешил?» — он посмотрел на время. Пара началась уже двадцать минут назад. Что за пара?       — П-простите, а вы не знаете, в каком кабинете сейчас третья группа первого курса?       — Это вам к администрации, — буркнул охранник.       Последней от кабинета 411 отошла Эльза. Ее мутило от усиливающегося головокружения, к горлу поднимался густой удушливый ком, и она, держась за стену, двинулась на поиски туалета. Там ее вырвало, и она не смогла вспомнить, что собиралась делать дальше. «Я так плохо себя чувствую, — решила она. — Пойду-ка лучше домой».              — Не могу поверить… — Ника покачала головой. — Как получается, что… я второй раз приезжаю в этот город — и второй раз встречаю вас? — в ее взгляде появилось подозрение, но Анакоин смотрел прочь с загадочной улыбкой и не замечал этого изменения.       — Да… — ответил он — Это… это подтверждение, — он кивнул сам себе.       — Что?       Он перевел воспаленные глаза на нее. В них играла какая-то потаенная страсть, какое-то сильное чувство, но это могло быть что угодно — от надежды до наслаждения лукавой игрой. И это пугало.       — Помнишь, я говорил тебе, что ты неспроста появляешься в моей жизни. Ты что-то означаешь, ты… записана в моей судьбе. Я это чувствую.       Ника скривилась и повторила с насмешливой интонацией:       — «Судьбе»? «Чувствуешь»?       Он расхохотался:       — Умница, как вывернула!       Но на этот раз Ника не присоединилась к его веселью. Ей становилось не по себе, словно она наконец ощутила присутствие хищника. Ей хотелось верить Накко, но… этого тысячу раз не стоило делать.       Она слезла со стола и вежливо улыбнулась:       — Ладно, я…       Анакоин стих и внимательно смотрел на нее, его лицо застыло с открытым смеющимся ртом и складками вокруг глаз, но эти последние постепенно расправлялись.       Ника еще раз вежливо улыбнулась и пошла к двери. Дверь оказалась заперта.       — Накко!       Он снова расхохотался.       Нику окатило волной гнева. Да, страха тоже, но куда больше — гнева. Ее сердце заколотилось, по телу прометнулась искра возбуждения, но что это черт возьми значит — ей просто было обидно! Это вечное — вечное! — проклятое бессилие! Да чтоб он подавился своим смехом!       Ну, он, конечно, не подавился, но смеяться вскоре перестал. И выглядел почти смущенным.       — Ну, Ника… — примирительно начал он.       — Можно я выйду?       — Я же…       — Открой гребаную дверь, — ее голос вибрировал от сдавленной ярости.       — И что? — странно спросил Анакоин. Он перестал оправдываться, и, судя по интонации, много вкладывал в этот вопрос, но смысл его оставался непонятен.       Ника заново попробовала дверь, но та по-прежнему не поддавалась. Девушка безотчетно запустила руку в волосы и сжала прядь в кулак — жест отчаянья. Накко особенно остро увидел это.       — Я открою — ты уйдешь — а потом? Ты вернешься?       Ника на секунду замерла в изумлении и издала истерический смешок.       — Ну знаешь… Ты мог бы и не сомневаться, если бы дал мне спокойно уйти. А сейчас?.. Ну давайте, я скажу «Да, конечно, дорогой!» М?       Анакоин укоризненно покачал головой:       — Но я не хочу, чтобы ты уходила.       Ника всплеснула руками.       — Да как мне это понимать?! Что за… дешевые подкаты? Вы разочаровываете меня.       Анакоин опустил глаза, отстранился от стола, на котором полусидел, выпрямился в полный рост.       — Дерзкая девица. Думаешь, мне должно быть дело, как всё это звучит для тебя? Если я говорю о судьбе — значит, ровно ее и имею в виду! Да я бы пальцем не пошевелил, чтоб спасти тебя, если б не чувствовал еще тогда твоего значения!       Ника потеряла вдох. Она беспомощно шевелила губами, не находя, что ответить. Анакоин медленно шагал по направлению к ней. От адреналина время замедлилось, и у нее словно была фора на самоконтроль и на поиск решения. Загнанная пташка, она казалась растерянной и задетой, но это было ничем по сравнению с ужасом, охватившим ее на самом деле — таким ужасом, от которого хочется рыдать и рвать на себе кожу.       Она задела ладонью ручку двери.       — Я… Я вернусь, правда, — пробормотала она. — У нас пары с вами. Меня отчислят, если я не буду ходить, ведь так?..       Она в отчаянии дернула ручку, и та повернулась, распахивая дверь. Ника вырвалась и помчалась по коридору с первобытной прытью, так что Анакоин, застыв у порога и глядя ей вслед, мысленно сравнивал ее с изящными парнокопытными животными. На одной из лестниц она оступилась и рухнула, заработав четверку добрых радужных синяков — и долго потом сидела на стертых каменных ступенях, свернувшись эмбрионом, обхватив себя руками и рыдая в колени.       Когда она вернулась в общежитие, и на следующее утро, и через неделю — она прекрасно помнила всё сказанное и сделанное за дверью с надписью «411».