Каморка

      Когда пять лет назад на столе декана исторического факультета появилось резюме профессора Александра А. Анакоина, декан, да и всё управление университета, сразу поняли: это именно тот человек, который им нужен. Неважно, что они не могут вспомнить, что было сказано в том резюме, неважно, что профессор не являлся ни на одно собеседование (вместо него всегда приходила печальная миловидная шатенка) — просто они знают: им нужен этот сотрудник. Он хочет аудиторию с подсобкой, где можно будет жить? О, они с радостью предоставят ему такое помещение. Ему нужно оформить пропуска для нескольких десятков знакомых? Никаких проблем.       Никто из новых коллег Анакоина не зафиксировал момент его переезда в вуз. Просто сначала он несколько месяцев обсуждал любые вопросы только по телефону либо через свою очаровательную ассистентку, а потом раз — и оказался постоянным жильцом университета. И никто не заметил грузовых машин, и ни разу в его кабинете не стояло неразобранных коробок.       Но это было мелочью по сравнению с другими странностями. Начнем с того, что за все пять лет никто ни разу не видел Анакоина вне стен его кабинета или преподавательской комнаты, а ведь туда, как утверждал завхоз, даже не было проведено водоснабжение. Ни разу он не сходил в столовую, не вышел на улицу покурить и даже не выглянул в коридор. Хуже того — в вузе ни разу не встречали курьера, доставлявшего что-либо в 411 кабинет. Как этот затворник существовал там, оставалось непонятным.       Все рабочие обязанности, требовавшие значительных перемещений в пространстве, за него выполняла Алия — та самая миловидная помощница. Затем, когда она уволилась, часть этих обязанностей испарилась, часть была переложена на плечи студентов или даже молодых преподавателей — и в итоге Анакоин так ни разу и не покинул свое убежище.       Что касается профессорской каморки, она очень быстро обросла всяческими домыслами и мистическими историями. Не без иронии за ее неприглядную дверь помещали и наркопритон, и машину времени, и врата ада. Причем обслуживающий персонал университета питал не меньшую склонность к подобным фантазиям, чем студенты. Потому что ни одной уборщице за все пять лет не довелось наводить там порядок, и даже ключ от всех дверей с некоторых пор ее не отпирал. В общем, суеверия множились.       Не меньшую почву для них давала и внешность Анакоина. Непростительно юный для своей должности, но при этом с проседью и вечно пересыхающими старческими глазами, он не мог не вызывать странных подозрений. Народная молва величала его омоложенной поп-звездой 50-х, наркоманом, маньяком, военным преступником, беглым заключенным, многократно перекроившим свое лицо, скрываясь от правосудия — и всё это одновременно. Такая вот разносторонняя личность. Беглый поп-нарко-маньяк-фашист.       Вообще-то слушать военную историю из уст такого человека могло бы быть потрясающе интересно — вот только он едва ли снисходил до общения с аудиторией. Изредка выходя из подсобки, он мог ограничиться проверкой присутствия студентов и вкрадчивой угрозой в адрес тех, кто смеет игнорировать его пары. А если он когда-нибудь и опускался до беседы со студентами, то тема этого разговора была обычно максимально далека от военной истории.       Всё это могло бы быть простительным и даже забавным, с точки зрения студента, если бы не сессия, во время которой Анакоин внезапно зверел и становился дотошным и безжалостным знатоком своего предмета. Его зачеты были самыми сложными на факультете. Особенно для тех, кому не повезло отсутствовать на тех редких парах, когда Анакоину вдруг желалось проверить посещаемость. Изверг, да и только. Впрочем, спросите студентов — и выяснится, что подобный упырь найдется на каждом факультете.       Пересдача у Анакоина означала или встречу с таинственным неизвестным, или неминучее отчисление. И те, кто в лучших традициях жанра не слушал предостережений и выбирал первый вариант — что ж… о них не то что бы сразу забывали… просто вскоре после их исчезновения их имена как-то выветривались у всех из памяти — и их называли обобщенно «Нина Морозова». Бывшие одногруппники таких Нин обычно приходили к выводу, что они, наверно, просто уехали. Родители тоже подозрительно быстро примирялись с пропажей ребенка.       При этом за стенами университета придавалась огласке только статистика отчислений. Узнать о Нинах Морозовых, не будучи студентом или сотрудником МТУ было практически невозможно. Какое-то негласное табу не позволяло информации о них распространяться за стенами вуза.       Что же касается тех, кто благоразумно предпочел исключение — те немногие из них, кто помнил хоть какие-то подробности беседы с Анакоином, говорили, что он оправлял их куда-то, возможно, в качестве курьера. Они не могут вспомнить даже примерно, что это за место, но оказаться там они должны были непременно ночью. И кто-то… должен был их там встретить.       Поэтому в более просвещенных кругах «Нин Морозовых» называли «Красными Шапочками».       Вот, что Нике удалось выяснить за неделю старательных расследований. До первой лекции Анакоина оставались считанные дни, и уверенность Ники в завтра тускнела и гасла.       «И зачем я приехала в этот чертов город? — корила она себя. — Зачем последовала за Эльзой — и ее почему не отговорила? Уверена, именно такие дурочки, как она, и становятся здесь его жертвами».       Эти мысли отдавались в сердце особенно ядовито, ведь после злополучной встречи с Анакоином Эльза день ото дня всё непоправимей отдалялась от нее, и их «крепкая» дружба рассыпалась, как песчаные замок на ветру. Всё началось с долгого спора, вызванного провалом в Эльзиной памяти — он заложил первый кирпичик в стене непонимания. Ясное дело, Нике следовало сразу понять, в чём дело, и подыграть, смирившись с защитной системой Анакоина, но она была слишком взбудоражена, и амнезия подруги выводила ее из себя.       А дальше разные мелочи стали накладываться друг на друга. Поглощенная своими переживаниями, Ника была менее внимательна на работе, и когда Эльза получила небольшое повышение, она осталась на прежнем месте. Это вызвало зависть, зависть — новые споры… К тому же, погруженная в свои переживания и расследование, Ника стала скрытной и меланхоличной — и это быстро оттолкнуло Эльзу от нее. Такая вот дружба…       Около недели Ника ломала голову над тем, должна ли она зайти к Анакоину до начала их пар, с тем чтобы доказать свое… расположение? Потом стала думать, а стоит ли ей вообще идти к нему или лучше бежать, пока не поздно? Что опаснее — приближаться к нему или злить его? Разве не найдет он дистанционных рычагов воздействия?       Чем дольше она размышляла, тем в худшую безысходность погружалась, и тем сильнее проявлялась в ее чувствах давешняя бессмертная паранойя.       Когда пять лет назад она вернулась в родной город, ее нервы были изорваны в клочья (тело, впрочем, тоже изрядно пострадало). Ей мерещились монстры в обычных прохожих, ей казалось, что она видит мертвецов, ауры — всё, что угодно. Родителям пришлось купить дорогие таблетки, чтобы привести ее в норму.       Теперь, когда страхи вернулись, Ника периодически ловила себя на мысли: а не плоды ли это воображения? Может, не даром Эльза ничего не помнит? Может, возвращение в этот злополучный город, жутковатые истории старшекурсниц, подозрительные инициалы и фамилия преподавателя — всё это вызвало у нее галлюцинации? Хах, или может, она и не уезжала отсюда?..       Спустя несколько дней Ника вспомнила о еще одном источнике информации.       Странно было звонить ей спустя столько времени… Они не общались уже больше двух лет. Ника несколько раз разыграла в мыслях диалог, и ничего путного не выходило. Но позвонить всё же стоило — и она нажала «вызов».       Ожидания оправдались — разговор не клеился. Неловкие паузы сменялись стандартными вопросами и формальными ответами. Пока Аля — спасибо ей — не назначила встречу на следующий вечер.       Она была… несчастным просветленным существом. Вечной спутницей Накко, его соучастницей, его рабой и его отражением.       Они были почти подругами с Никой. Когда пять лет назад та только уехала из столицы — чуть ли не по часу в день сидели на телефоне. Но потом постепенно… такая необходимость отпала.       При встрече им обеим оказалось непросто узнать друг друга. Ника повзрослела и сменила цвет волос. Алия… ну, первое, что пришло Нике в голову при виде нее — «пустилась во все тяжкие». Обтягивающая одежда, яркий макияж, сигареты — всё это сильно не вязалось с той кроткой пташкой, которую Ника помнила. Впрочем, что значит оболочка?       Прежней осталась короткая стрижка и темно-брусничный тон волос, неуловимая лживая юность и особый внутренний свет, за который Накко так ценил помощницу. Человеческие свойства плотно облепили Алию, утянули в суматоху повседневности, но не сумели исказить ее искру.       Невидимым ошейником на шее болталось проклятье нерушимой связи с Анакоином.       Они выкурили по сигарете, молчаливо наблюдая за прохожими. Да, Ника бросала, но что уж теперь — всё равно всё насмарку.       Спускалась ночь, налетел ветер, и они отправились в дайнер, где теперь работала Аля. Неоновые огоньки, старый рок-н-ролл, луковые кольца и скидки на второй коктейль. Было своеобразное обаяние в этой пародии на Америку 60-х.       — …поэтому я боюсь приближаться к нему, — жалобно заключила Ника, вертя в руках опустевший бокал из-под лонг-айленда.       — Как я тебя понимаю, — кивнула Аля. — Когда мы решили на что-то заменить бар — каких только вариантов не было: больница, парк аттракционов, даже виртуальный мир компьютерной игры. И в любом случае Накко обещал мне, что всё «будет иначе». И я понимала это по-своему. И обманулась.       — А разве здесь не меньше смертей? — осторожно спросила Ника.       Аля махнула рукой.       — Меня бесит сам подход. Он имитирует справедливость, понимаешь? Вот, я убиваю только дурных студентов, лентяев и прогульщиков, разгильдяев, дураков. Это похоже на детскую страшилку, на историю из летнего лагеря. Это… такое кощунство.       — В баре было проще избежать беды, — задумчиво согласилась Ника. — Ушел, как только тебе сказали — и ты в безопасности.       — Да, а здесь от них требуется целое море бессмысленной траты сил и времени!.. Это не говоря уж о покорности. Ни один уважающий себя человек не будет трудиться в ответ на то отношение, которое у Накко к ним. Ведь если б он хотя бы выполнял свои обязанности, вел этот чертов предмет — это бы хотя бы отдаленно походило на справедливость. Извращенную, жестокую, но хоть какую-то. А так… он их просто мучает. Ведь для многих отчисление не вариант. Из-за армии или каких-то семейных, финансовых обстоятельств. В какой-то момент я подумала, что ему просто неохота. Но когда я попыталась вести пары за него — он мне запретил.       Она покачала головой, опуская подробности других своих обид.       — В общем, мне удалось вырваться, и… — она горько усмехнулась.       — И возвращаться ты не собираешься, — закончила фразу Ника.       — О, если бы. Мы с ним связаны. Так или иначе, я всегда возвращаюсь.       Кубики льда в стакане виски, который принесли на смену лонг-айленду, вдруг стали резкими и сверкающими, будто при макросъемке. Что-то внутри тревожно сжалось при этой фразе. Ника подняла взгляд на Алю.       — «Связаны» — это значит «судьба»?       — Это значит проклятье. Ну и судьба тоже, да.       — Меня… пугает, что я второй раз «случайно» натыкаюсь на него… — призналась Ника, чувствуя странный жар в висках.       Она не хотела пересказывать Але подробности их встречи. Учитывая замысловатость взаимоотношений этих двоих, она просто боялась вызвать ревность. Но, похоже, ревность была для них слишком приземленным чувством.       — Да, Накко всегда говорил, что тебе отведена особая роль. Ты тоже с ним связана.       — Но!.. — Ника громко поставила стакан. Она была эмоционально ослаблена алкоголем и теперь едва сдерживала слезы. — Я не хочу верить в судьбу.       Аля пересела ближе к ней и осторожно приобняла. Ее прикосновения были теплыми и шелковыми, и от тела исходил чуть терпкий растительный аромат. Нике захотелось крепко обнять это ласковое существо и расплакаться у нее на груди, но она сдержалась и только опустила голову, коснувшись лбом плеча Али.       — Уезжай, — прошептала та. — Проклятья не действуют на тех, кто в них не верит.