Нелюбимая

      Говорят, что к хорошему невозможно привыкнуть. Ну что ж, сейчас я готов поспорить с тем, кто это сказал. Потому что, как только я вошёл в дом, меня накрыло с головой: аромат еды — густой, томлёный, с едва уловимыми нотками специй и чего-то домашнего, почти детского, будто это готовили не просто с заботой, а с каким-то упрямым желанием сделать этот вечер правильным, — тянулся из кухни. В гостиной приглушённо горел свет, мягко растекаясь по стенам, и играла тихая мелодия, знакомая до последней ноты, до того самого мгновения, где она чуть замирает, словно задерживает дыхание, прежде чем раствориться окончательно.       И я задерживаю вместе с ней.       Уже который месяц, возвращаясь после концертов или съёмок, я захожу в этот запах, в этот полумрак, в эту музыку — и каждый раз внутри что-то медленно, осторожно оттаивает, будто кто-то очень терпеливо и бережно возвращает меня к жизни.       И, наверное, самое главное — я наконец-то перестал возвращаться в прошлое, перестал вгрызаться в него, как в застарелую рану, выискивая оправдания тебе, твоим словам, твоим поступкам.       Я научился видеть хорошее и без тебя.       И это почти победа.       — Ты каждый вечер что-то пишешь, что-то планируешь, допоздна не спишь, — говорю тихо, проходя в комнату, стараясь не разрушить эту хрупкую тишину.       Она сидит за столом, чуть ссутулившись, и в этом изгибе плеч, в том, как она медленно моргает, будто выныривая из своих мыслей, в том, как пальцы лениво перебирают край листа, — вся моя жизнь сейчас.       Девушка, которую когда-то я благодарил, потом не ненавидел и проклинал, а сейчас просто люблю…       Люблю так же, как когда-то любил тебя — до потери пульса, до болезненной зависимости, до дрожи в пальцах и невозможности дышать без этого чувства.       И от этой мысли внутри что-то неприятно щёлкает.       Главное себе не врать.       — Катюш, ну давай наймём людей, — мои руки ложатся на её плечи, и я почти сразу чувствую, как они закаменели от напряжения, как будто она держит на себе весь этот мир и не даёт ему развалиться. — Они сделают всё в лучшем виде. А ты освободишься от этой суеты. Отдохнёшь наконец.       Катя не отвечает сразу. Только замирает на мгновение, прикрывая глаза, будто примеряет мои слова на себя, и я сжимаю её плечи чуть сильнее, медленно, почти упрямо втирая в них тепло, пытаясь забрать хотя бы часть её усталости.       Наверное, я никогда её в этом плане не пойму. Мы другие с ней. Слишком разные, чтобы быть одинаковыми, и слишком нужные друг другу, чтобы это стало проблемой. Но, ведь, от этого только интереснее жить — открывать друг друга заново, натыкаться на острые углы, ссориться, мириться и всё равно возвращаться. Всегда возвращаться.       Так же, как когда-то и мы возвращались друг к другу с тобой.       — Димк, ты такой глупенький, — тихо говорит она, опуская свои руки поверх моих, и в этом жесте столько привычки, столько доверия, что на секунду становится спокойно.       Она любит чувствовать тепло моих рук на себе. Сама не раз твердила мне об этом — почти упрямо, почти требовательно, как будто проверяя, останусь ли я, если ей это нужно. И я делал всё, о чём она говорила.       Лишь бы она не ушла.       — Свадьба для девушки — это не просто праздник, где все собираются, дарят подарки, веселятся и выпивают, — продолжает Катя мягче, но с той самой твёрдостью, которую я уже научился узнавать. — Свадьба — это что-то… особенное. По крайней мере для меня. И я всё сделаю сама.       Не понимаю.       Чёрт возьми, никак не могу принять эту её упрямую, почти болезненную самостоятельность. Но я молчу. Потому что научился.       Я научился молчать, чтобы больше ничего не разрушать.       — Тем более вся основная работа уже позади, — она разворачивается на стуле, и я наконец вижу её лицо полностью.       У неё слипаются глаза, под ними залегли тёмные круги, кожа кажется бледнее обычного, она вся какая-то истёршаяся, вымотанная этими бесконечными списками и решениями, но при этом она улыбается. Искренне. Так, будто это всё того стоит.       — Держи, — она протягивает листок. — Посмотри хоть, кто будет на твоей свадьбе.       Беру.       Ровный, аккуратный почерк — слишком аккуратный, чтобы быть написанным в один заход. Наши родители, ближайшие друзья. Где-то стёрто ластиком, где-то исправлено ручкой — я уверен, она переписывала этот список не раз, примеряла каждого человека к этому дню, как платье, как роль, как часть чего-то важного и очень хрупкого.       — В конце твои подруги, да? — спрашиваю, когда дохожу до незнакомых имён.       К своему стыду, я не знаю всех её подруг. У меня было мало времени. И, если честно, столько же мало желания вникать в чужие жизни.       И опять ты — ты во всём этом виновата.       Твои подруги, которые, увы, не исчезли из моей жизни вместе с тобой.       С ней же я хотел всё сделать по-другому. Без надрывов. Без боли. Держался только за неё, не лез в ту её жизнь, что была до меня и без меня.       Главное, что теперь я живу ею.       Всё остальное — неважно.       — Итак, кто же вправе называть мою невесту своей подругой? — говорю с наигранной лёгкостью, почти играючи, лишь бы она не чувствовала себя чужой в моей жизни. Ведь это не так. Совсем не так.       Катя тихо смеётся, кивает на листок:       — Читай давай.       — Оля Иванова, Маша с Петей, Лика и Пелагея с мужем…       Всё.Конец.       Весёлый настрой и хорошее настроение в один миг куда-то исчезают, будто их просто выключили. Словно кто-то нажал невидимую кнопку, и весь этот вечер — запахи, музыка, её дыхание рядом — схлопнулся в одну звенящую, давящую пустоту.       Тишина бьёт по ушам.       Что ж ты, Катя, так больно бьёшь?       Почему, не-любимая, не предупредила?       — Катюш, — голос предательски садится, и я с трудом выдавливаю слова, которые секунду назад казались такими простыми, — Скажи, пожалуйста, что последних ты внесла по ошибке.       Я слышу, как её сердце будто оступается где-то внутри, сбивается с ритма, когда я произношу это имя. Слышу, как она перестаёт дышать, как боится поднять на меня глаза.       Глупая.       Какая же она глупая.       — Дим, прости, — она едва заметно вздрагивает, всё так же пряча от меня свои карие глаза.       Она помнит. Всё помнит.       И в этот момент мне становится отвратительно от самого себя: самолюбие внутри меня с глухим стуком сталкивается с разумом и с тем, что я чувствую к ней. Я не должен был сейчас ничего говорить. Мог промолчать. Мог сделать вид, что мне всё равно — на Пелагею, на её прошлое, на какого-то там её мужа.       Когда ты всё только успеваешь, любимая моя?       — Просто, Дим, я думала, что ты уже должен был всё отпустить. Забыть. Перестать возвращаться назад, терзая себя… — она делает паузу, и голос становится тише, почти ломается, — и меня, Димк.       И в этом «меня» столько боли, что это обжигает.       Она пытается надавить на жалость? В её репертуаре. Мне ли не знать.       Хотя… Чёрт возьми, она права. Во всём.              Я был должен. Но не смог.       Катюш, я не смог.       — Несмотря на то, что было между вами год назад, я дорожу нашей с ней дружбой, понимаешь? — её голос становится тише, но в нём появляется твёрдость, за которую я когда-то её и выбрал. — Я и так свела наше общение с Полькой на минимум. Но не пригласить её на свадьбу я не могу, Дим.       Действительно, Дим, на что ты рассчитывал?       А ведь я рассчитывал. Где-то глубоко, почти стыдно, но рассчитывал, что она снова пожертвует чем-то своим ради меня. Я так привык к этому, что теперь, когда этого не происходит, реальность с силой бьёт по вискам.       Заставляет проснуться.       — Нет, ты не должна ни за что извиняться, малыш, — говорю я, приседая перед ней и беря её ладони в свои.       Пытаюсь забрать её волнение, спрятать его в себе, как будто это возможно.       Нет, глупышка, ты виновата только в том, что полюбила слабого эгоиста, который так и не научился отпускать. Ты ни в чём не виновата. Ты хотела как лучше.       Я же помню…

***

      — Билан, не порть своими закидонами мне настроение! — перекрикивая музыку, она тянула меня за руку, не оставляя ни малейшего шанса на отступление. — Я клянусь тебе, ты мне потом ещё спасибо скажешь, идём!       Тогда я всё-таки сдался. Пошёл за ней.       А потом увидел тебя.       — Полька, знакомься, это мой хороший друг и отличный парень — Дима.       Тогда я впервые увидел тебя.       И первое, что бросилось в глаза — твоя странная, почти неуместная в том месте скромность. Ты сидела одна в углу дивана, в полутени клуба, никого не трогая, будто случайный человек на чужом празднике.       Чужая.              Ох, как же я тогда ошибался.              — Добрякова, ты опять за своё, — чуть ли не прорычала ты, даже не пытаясь скрыть раздражение.       И в этот момент я был готов ответить тебе тем же, потому что и сам до последнего считал эту встречу самой глупой затеей на свете.       — Я же говорила, что вы похожи, — усмехнувшись, она подтолкнула меня ближе к тебе. — Так же чем-то недовольна и всё время бубнит.       Катя рассмеялась, подмигнула тебе и исчезла, оставляя нас наедине — с этой неловкостью, с этим странным напряжением, с чем-то, что тогда ещё не имело названия.       И получилось.       Только совсем не так, как она мечтала.

***

      Я выныриваю из воспоминаний резко, почти болезненно, ощущая, как Катины пальцы чуть заметно дрожат в моих руках.       Она ждёт. Всё ещё ждёт.       Ждёт, что я верну этот вечер обратно.       — Ты права, — говорю я, заставляя голос звучать ровно. — Всё в прошлом. Тем более, я люблю тебя. А у Поли, как я понял, уже и муж есть. Поэтому даже не заморачивайся на этот счёт, слышишь?       Я впервые за долгое время произношу твоё имя вслух — и на секунду становится легче.       Настолько легко, что почти верится.       Почти.       Но это лишь иллюзия.       — Просто это было, если честно, неожиданно для меня, — добавляю с лёгкой усмешкой, — Но, кажется, вполне ожидаемо для тебя.       Я продолжаю говорить, сглаживать, убаюкивать ситуацию, возвращать всё на свои места. Туда, где я — её Димка, ты — её подруга, и между нами больше ничего нет.       Ничего.       Ни прошлого. Ни общего. Ни того, что когда-то было слишком живым, чтобы просто исчезнуть.       — Всё хорошо, Дим, — наконец улыбается она и проводит ладонью по моим волосам, слегка взъерошивая их.       И только одно движение выдаёт её.       Резко встав, она почти незаметно сбрасывает с себя мои руки.       — Я безумно устала, — говорит она, не глядя на меня. — Пойду спать.       Она уходит.              И вместе с ней уходит этот тёплый, уютный вечер, который ещё недавно казался таким настоящим.              Внутри остаётся только чувство вины — тяжёлое, липкое, разрастающееся под рёбрами, от которого хочется избавиться, но невозможно.       Я ненавижу его.       Ненавижу себя.       За то, что не смог промолчать. За то, что до сих пор ношу в себе имя, которому не место в этом доме.       — Чёрт!       Это ты во всём виновата, Поль.       Я закрываю лицо руками и остаюсь в тишине, которую она оставила после себя. Музыка всё ещё играет где-то в гостиной, но теперь она кажется чужой.       Как и этот дом.       Как и я сам.

***

      Утром я проснулся от того, что Кати рядом не было.       Сначала это даже не испугало — просто пустота рядом, непривычная лёгкость под рукой, которая обычно находила её тепло, и в этом ощущении было что-то почти обманчиво спокойное, пока сознание не догнало: что-то не так.       Обычно она уже возилась на кухне, тихо напевала что-то себе под нос, и этот звук давно стал для меня таким же естественным, как собственное дыхание, как будто без него утро просто не наступает.       Но сегодня — тишина.       Глухая, вязкая, чужая, та самая тишина, в которой слишком хорошо слышно собственные мысли, от которых обычно удаётся спрятаться.       И в этой тишине я вдруг остро, до ломоты в костях, понял: я снова сделал больно человеку, который не заслужил даже тени этой боли.       Знакомое чувство, правда, Поль?       Почти родное.       Я нашёл её на балконе.       Она сидела, завернувшись в плед, и смотрела куда-то в серое утро, в это бесконечно ровное небо без цвета и смысла, словно пыталась там что-то разглядеть или, наоборот, спрятаться от мыслей, которые не давали ей покоя. Кофе в её руках давно остыл, но она всё равно держала кружку, сжимая её пальцами так, будто ей было важно не тепло, а само ощущение опоры, хоть чего-то устойчивого в этот момент.       Когда-то ты тоже так делала, помнишь? Держалась за мелочи, за жесты, за слова, лишь бы не говорить вслух о главном.       — Кать…       — Всё нормально, — перебила она, не оборачиваясь, и в этой поспешности было слишком много готовности защищаться, чтобы это звучало правдой. — Я просто думала.       Я подхожу ближе, но останавливаюсь в шаге от неё, потому что вчерашний вечер всё ещё стоит между нами, как тонкая, но прочная стена, которую нельзя ни обойти, ни сделать вид, что её нет.       — О чём?       Она молчит, и эта пауза растягивается, наполняется чем-то тяжёлым, почти невыносимым, так что я невольно начинаю считать удары собственного сердца, будто это может как-то удержать меня от того, что я сейчас услышу.       Десять. Двадцать. Тридцать.       Она чуть сильнее сжимает кружку, и голос её, когда она наконец говорит, звучит тихо, но в этой тишине есть что-то окончательное, как будто она уже давно всё решила для себя.       — О том, достаточно ли я люблю тебя, чтобы однажды не возненавидеть?       И вот тут, Поль, всё возвращается.       Не словами — ощущением.       Тем самым, от которого когда-то всё и началось, а потом так же неизбежно закончилось.       — Кать, ну что ты такое говоришь… — начинаю я, стараясь удержать голос ровным, мягким, как будто этим можно сгладить острые углы её слов. — Это просто… эмоции. Вчерашний вечер, ты устала, накрутила себя.       — Я не накрутила, Дим, — перебивает она, и в её голосе нет ни злости, ни раздражения, только усталость, от которой становится не по себе. — Я просто наконец-то честно себе это сказала.       Она чуть поворачивает голову, но всё равно не смотрит прямо, как будто боится увидеть в моём лице подтверждение своим мыслям.       — Ты думаешь, я не понимаю, что происходит? — тихо продолжает она. — Думаешь, я не вижу, как ты меняешься, когда слышишь её имя?       Она не может даже вслух назвать твоё имя.       А я могу.       Поль.       — Это прошлое, Кать, — говорю я, уже жёстче, чем хотел, потому что защищаюсь, как всегда защищался, когда речь заходила о тебе. — Оно ничего не значит.       — Для тебя, может, и ничего, — она едва заметно усмехается, и в этой усмешке нет ни тепла, ни иронии, только горькое принятие. — А я живу рядом с этим «ничего», Дим.       Я делаю шаг ближе, почти касаюсь её плеча, но в последний момент останавливаюсь, потому что слишком хорошо помню, как легко можно перейти эту грань и всё испортить ещё сильнее.       — Я живу с тобой, — тихо, но упрямо говорю я. — И жениться собираюсь на тебе. Разве этого недостаточно?       — Если бы было достаточно, я бы сейчас здесь не сидела, — отвечает она и наконец смотрит на меня.       И в этом взгляде нет истерики, нет слёз, только спокойная, почти болезненная ясность, от которой становится страшнее, чем от любого скандала.       — Ты думаешь, я не чувствую, как ты замираешь? — продолжает она. — Как у тебя голос меняется? Как ты… — она на секунду запинается, — Как ты до сих пор в этом.       В этом.       В тебе, Поль.       — Я не в этом, — резко отвечаю я, почти отрезая. — Я давно вышел оттуда.       Ложь. Полуправда. Сам не понимаю.       Она вздрагивает, но не от моих слов — от их звучания.       — Тогда почему мне так больно рядом с тобой? — спрашивает она тихо, и этот вопрос бьёт сильнее, чем если бы она кричала.       И я вдруг ясно вижу, как всё это уже было.       С тобой.       Те же вопросы, те же попытки понять, те же слова, которые ничего не меняют.       Только тогда на этом месте была ты, Поль, а я стоял по другую сторону и точно так же не мог дать ни одного честного ответа.       — Потому что я не всегда правильно реагирую, — говорю я уже тише, осторожнее, будто иду по тонкому льду. — Потому что я… не идеальный, Кать. Но это не значит, что я не люблю тебя.       Она опускает взгляд на кружку, проводит пальцем по её краю, будто зацикливается на этом движении, чтобы не распасться.       — Я боюсь, Дим, — говорит она наконец, и голос её едва слышен. — Боюсь, что однажды всё это станет сильнее меня.       Я молчу, потому что понимаю, о чём она, даже если она не говорит прямо.       — Я не хочу жить в сравнении, — продолжает она, уже чуть увереннее, но в этой уверенности чувствуется надлом. — Не хочу каждый раз думать, что мне нужно быть лучше, тише, правильнее, чтобы ты… чтобы ты не возвращался туда.       Туда — это тебе, Поль.       — Ты не должна ни с кем себя сравнивать, — говорю я, и сам слышу, как это звучит — слишком правильно, слишком выверено, почти чуждо. — Ты — это ты. И ты мне нужна именно такой. Я тебя люблю…       Она поднимает на меня глаза.       Долго смотрит, внимательно, будто пытается найти в моих словах хоть что-то настоящее.       — Тогда почему мне кажется, что я всё время проигрываю тому, чего уже нет? — спрашивает она.       И вот тут мне нечего ответить.       Потому что, как бы я ни пытался убедить её, я сам до конца в это не верю.       — Скажи честно, — добавляет она тише, — если бы вчера в списке не было её имени… ты бы вспомнил о ней?       Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают где-то внутри, цепляются друг за друга, не складываются ни во что убедительное.       И этого оказывается достаточно.       — Я не хочу однажды начать ненавидеть тебя за то, что ты не смог отпустить. И себя — за то, что осталась рядом.       И в этот момент я понимаю, насколько это похоже на то, как всё разрушалось тогда.       С тобой.       Медленно. Без криков. Тихо.       — Я тебе обещаю, что такого никогда не случится, — говорю я, делая шаг к ней и всё-таки беря её за руку, почти упрямо, почти отчаянно. — Слышишь? Я сделаю все, чтобы ты была счастлива и любима.       Она не отдёргивает руку, но и не сжимает в ответ, и в этом её молчаливом равнодушии больше правды, чем в любых словах.       В любом случае, она снова остается рядом.       В отличие от тебя, Поль.

***

      День свадьбы наступил быстрее, чем я ожидал. Или, наоборот, тянулся бесконечно долго — так, что я успел прожить его ещё до того, как он начался, прокрутить в голове каждую деталь, каждую эмоцию, каждую возможную трещину, которая могла появиться в этом идеально выстроенном дне. И теперь, стоя здесь, среди света, музыки и чужих голосов, я уже не понимал, где заканчивается ожидание и начинается реальность.              Катя была прекрасна в белом платье — не просто красива, а по-настоящему светлая, живая, такая, на которую хочется смотреть и верить, что всё будет правильно. Её смех звучал искренне, легко, без надрыва, без тени той утренней усталости, что я видел на балконе, и когда она смотрела на меня, в её глазах действительно не было ни сомнения, ни страха.       Только любовь.       Чистая, открытая, без оглядки.       И, наверное, именно это должно было успокаивать. Но почему-то становилось одновременно легче и тяжелее. Легче — потому что она верила в нас. Тяжелее — потому что я не был уверен, что имею на это право.       Я держал её за руку, ловил на себе взгляды гостей, улыбался, отвечал на поздравления, говорил какие-то правильные слова, и всё это получалось так естественно, что самому становилось страшно от того, насколько хорошо я научился играть эту роль.       И всё было правильно.       До того момента, пока не появилась ты.       А потом ты вышла в центр зала, останавливаясь прямо перед нами, словно всё это время знала, где именно нужно встать, чтобы удар был точнее.       В одной руке у тебя пакет с подарками, а другая сжимает руку какого-то мужчины.       Отвратительно.       Я вижу его впервые, но внутри уже всё кипит от злости — глухой, иррациональной, не имеющей права на существование, и от этого ещё более невыносимой. Странно, ведь, казалось бы, вот и всё — штамп в паспорте стоит, на безымянном пальце сверкает обручальное кольцо, рядом Катя, моя жена, счастливая, живая, настоящая, гости улыбаются, музыка играет, и я сам без особого труда улыбаюсь в ответ, поддерживаю разговор, благодарю за поздравления.       Только всё это — снаружи.       Всё это было до того, как я увидел тебя.       Поль, ну зачем?       Внутри же всё рушится слишком быстро, слишком знакомо, как будто ничего и не заканчивалось, как будто я просто на время отвлёкся, а теперь вернулся туда же, откуда так долго пытался выбраться.       И когда взгляд падает ниже, на твой округлившийся живот, внутри что-то рвётся окончательно.       Чёрт возьми.       Я готовился ко всему. К твоему равнодушию, к холодной вежливости, к чужому мужчине рядом, к твоей улыбке, которая больше не для меня.       Ко всему. Кроме этого.       Ты беременна, любимая моя.       Беременна не от меня.       И это знание ложится под рёбра тяжёлым, тупым ударом, от которого невозможно ни защититься, ни отойти.       — Дорогие мои, я так счастлива сейчас стоять здесь и видеть ваши счастливые мордашки, — рассмеялась ты, и вместе с тобой засмеялся весь зал, подхватывая этот лёгкий, почти беззаботный тон.       Ничуть не изменилась. Тот же голос, те же интонации, та же уверенность, с которой ты всегда умела держать внимание на себе.       Серьёзно, счастливые?       Господи, когда ты научилась так врать, Поль? Или это я разучился тебе верить? Я ведь вижу, чувствую, как ты считываешь меня с первого взгляда, как понимаешь всё без слов — как всегда понимала.       Тогда зачем весь этот спектакль?       Зачем ты здесь?       Зачем смотришь на меня так спокойно, будто ничего не было?       Просто бы выйти отсюда. Исчезнуть. Сбежать из этого зала, из этого дня, из этой жизни, в которой ты стоишь напротив меня с чужим мужчиной и чужим ребёнком под сердцем.       — У нас с вами большая история, — продолжаешь ты, и каждое слово будто цепляется за что-то внутри, тянет, рвёт, не даёт отмахнуться, — Но я искренне рада, что сейчас всё происходит именно так.       История.       Ты называешь это историей.       Как будто это можно вот так — в одно слово, в одно предложение, в один тост.       — Вы достойны друг друга. Поэтому будьте, пожалуйста, исключительно в счастье. Чтобы ты, Дим, хоть иногда любил её больше, чем сцену. Ну а тебе, дорогая моя, терпения.       И вновь эта усмешка.       Едва заметная.       Ты ведь всегда так делала, да? Прятала что-то настоящее за лёгкой иронией, за полушуткой, за словами, которые вроде бы ничего не значат, но оставляют после себя осадок.       Что ты творишь, Поль?       Остановись.       Хватит.       Твоё присутствие, твои слова, весь этот взгляд — всё это здесь лишнее. Тебя не должно было быть в этом дне, в этом зале, в этой моей новой жизни.       Ты должна была остаться там, где мы когда-то расстались.       — А вообще, давайте делайте поскорее маленького карапуза, — ты проводишь ладонью по своему животу, и этот жест бьёт сильнее любых слов, — и будем тогда уже дружить семьями!       Семьями.       Как будто это вообще возможно.       Как будто мы — обычные люди с обычной историей.       Ты подходишь ближе, обнимаешь Катю, и я смотрю на вас, не в силах отвести взгляд: Катя плачет, но улыбается, и эти слёзы — светлые и искренние. Она счастлива. И ради этого, наверное, стоило пережить всё это.       Правда ведь, Поль?       Я стою рядом, чувствуя, как внутри всё рассыпается на мелкие, острые осколки, и не могу даже вдохнуть нормально, потому что любой вдох сейчас — это боль.       Что ж, её улыбка стоила этого.       Её слёзы стоили этого.       И, наверное, я бы винил себя куда больше, если бы из-за меня она не смогла бы вот так стоять и обнимать тебя, не смогла бы быть в этом моменте до конца счастливой.       — Иван, муж Пелагеи, — раздаётся справа от меня голос.       Конечно. У всего должно быть имя.       Тот самый мужчина, который имеет право держать тебя за руку, протягивает мне ладонь — уверенно, спокойно, без тени сомнения.       — Рад познакомиться, — говорит он. — И ещё раз поздравляю. У тебя замечательная жена.       Замечательная.       Да, у меня замечательная жена.       Я киваю, жму его руку — сухую, крепкую, чужую — и в этот момент остро чувствую, насколько он здесь уместнее меня, насколько он увереннее стоит на своей позиции, в своей жизни, рядом с тобой.       Эх, знал бы ты, какая история связывает нас троих, вряд ли смотрел бы так спокойно.       Глаза в глаза, Поль.              Секунда. Две.       Ты не отводишь взгляд.       И я не могу.       — Я правда рада, Дим, — говоришь ты, подходя ближе, и я снова чувствую твой запах — тот самый, от которого когда-то кружилась голова, от которого я терял контроль, забывал, где заканчиваюсь я и начинаешься ты.       Теперь он другой.       Горький. Чужой.       Глупая, я же вижу, что тебе тоже тяжело. Вижу, как ты держишься, как собираешь себя по кусочкам прямо здесь, передо мной, перед всеми.              Зачем?              Не стоило, Поль. Не надо было.       Лучше бы не подходила.       Не смотрела. Не говорила.       Я опускаю взгляд на твой живот, на то, как ты машинально прикрываешь его рукой — защищаешь, оберегаешь, как что-то своё, настоящее, важное.              И от этого становится ещё хуже.       Потому что это — не моё.       Никогда не было и теперь уже не будет.       — Я тоже рад, — слышу свой голос, ровный, чужой, будто это говорит кто-то другой вместо меня. — Что ты пришла.       Ложь.       Ты улыбаешься, киваешь, делаешь шаг назад, возвращаясь туда, где тебе и место — рядом с ним, в своей новой, правильной жизни, в которой для меня уже не осталось ни роли, ни даже случайного эпизода.       А я остаюсь здесь.       С Катей, с кольцом на пальце, с обещаниями, которые должен сдержать, и с тобой внутри — слишком глубоко, чтобы можно было просто вытащить и выбросить, как ненужную вещь.       Катина ладонь находит мою, сжимает крепко, почти болезненно, и в этом сжатии — всё: её доверие, её страх, её попытка удержать меня здесь, рядом, в этом моменте, в этой жизни, которую она для нас выстроила и в которую верит до конца.       Она чувствует.       Конечно, чувствует — каждый мой взгляд, каждую паузу, каждое слово, которое я не сказал, и каждую мысль, которую так и не смог спрятать от неё.       Я делаю глубокий вдох, медленный, осторожный, как будто этим можно вернуть контроль, вернуть себя обратно в этот день, в этот зал, к этой женщине, которая держит меня за руку и не отпускает.       Ты беременна, любимая моя, беременна не от меня, и это знание оседает внутри тяжёлым, окончательным пониманием того, что между нами действительно всё закончилось, не на словах, не на паузах и обидах, а вот так — окончательно, бесповоротно, чужой жизнью, которая растёт под твоим сердцем.       И, наверное, это самое правильное, что могло с нами случиться, потому что мы не смогли иначе, не сумели удержать то, что сами же и разрушили, не хватило ни сил, ни честности, ни любви, чтобы остаться друг с другом до конца.       Всё логично.       Всё правильно.       Всё так, как и должно было быть.       Только вот почему тогда эта правильность ощущается как что-то чужое, холодное и невыносимо болезненное, будто я стою в собственной жизни, но не узнаю её.       Единственное, что остаётся по-настоящему живым внутри — боль, от которой уже не спрятаться, Поль.

***

      К середине вечера воздух в зале стал тяжёлым, как перед грозой — густым, липким, пропитанным чужими голосами, смехом, запахом алкоголя и чем-то ещё, неуловимым, но давящим на грудь так, что дышать становилось всё сложнее с каждой минутой.       — Я пойду на улицу, надо немного проветриться, — предупредив Катю о своём временном уходе и поймав на себе её внимательный, чуть тревожный взгляд, я оставляю её в обществе подруг и почти сбегаю прочь, потому что оставаться там дольше уже невозможно.       Музыка давит на уши, разговоры сливаются в один сплошной гул, от которого начинает звенеть в голове, и единственное, чего хочется — выбраться из этого праздника, из этого шума, из этого чужого, правильного счастья, чтобы наконец-то остаться наедине с собой и вдохнуть воздух, который не пахнет ни чужими словами, ни чужими ожиданиями.       Я достаю сигарету, прикуриваю, делаю первую затяжку, позволяя дыму медленно заполнить лёгкие, и на секунду становится легче — ровно до того момента, пока за спиной не раздаётся голос, который я узнаю раньше, чем успеваю осознать.       — Всё-таки не бросил эту вредную привычку.       И вот оно.       Конец откладывается ещё на несколько минут.       В следующий момент на моё плечо опускается твоя рука — холодная, почти чужая, но от этого прикосновения по телу всё равно проходит знакомая, предательская дрожь.       Зачем, любимая?       Зачем ты снова здесь?       Мы ведь всё уже решили.       — Да ладно, расслабься, я же не кусаюсь, Дим, — спокойно говоришь ты, словно это обычная встреча, словно между нами нет ни года молчания, ни боли, ни того, что сейчас стоит между нами куда ощутимее, чем этот вечер.       Я до боли сжимаю сигарету в пальцах и выбрасываю её, не докурив, потому что внезапно становится противно — и от дыма, и от себя, и от того, что ты видишь меня именно таким. Помню, ты всегда возмущалась, говорила, что гублю своё здоровье и легче от этого не станет, что я просто прячусь за привычками, вместо того чтобы разбираться с тем, что внутри.       И ведь была права.       Как и сейчас, наверное.       — Поль.       Я убираю твою руку с плеча — аккуратно, без тени желания оставить её там — и разворачиваюсь к тебе, впервые за этот вечер позволяя себе рассмотреть тебя вблизи, не украдкой, не через толпу, а прямо.       Всё такая же.       Ничего не изменилось.       Тот же взгляд, тот же макияж, те же губы, которые когда-то шептали мне слова, от которых я сходил с ума.       Только теперь в глазах — жалость.              И это хуже всего.       В горле пересыхает, и на секунду мне кажется, что я не смогу сказать ни слова, но воспоминания накрывают раньше, чем я успеваю себя остановить.

***

      — Вещей набрала, будто переезжаешь, а не в тур едешь, ей-Богу, Поль, — стаскиваю чемоданы к крыльцу, бурчу, не желая, чтобы ты сама таскала тяжести, и даже не задумываюсь о том, как это звучит.       Глупо.       Так по-глупому просто, что теперь от этого воспоминания хочется усмехнуться.       Только тогда я не понимал, что это не шутка.       — Дим, ну вот что ты опять начинаешь, бубукалка ты моя? — ласково отвечаешь ты, обнимая меня за торс, утыкаясь куда-то в грудь, и в этом жесте столько привычки, столько «нас», что я даже не допускаю мысли, что это может закончиться.       Всё как обычно.       Из тура в тур, из концерта в концерт, мы стоим на этом крыльце и считаем минуты до расставания, которые почему-то всегда кажутся бесконечными, хотя на самом деле пролетают слишком быстро.       Только вот тогда я не знал, что это — последний раз.       Что следующий раз будет через год.       И не так.       — Мне так не хочется расставаться с тобой.       Ты говоришь это тихо, почти шёпотом, и я слышу в этих словах лишь лёгкую грусть, обычную, привычную, ту, к которой мы уже давно привыкли.       Я не слышу в них конца.       Не слышу прощания.       — Ничего, ты даже не заметишь, как пролетят эти два месяца, и мы вновь будем лежать на нашей кровати и смотреть какой-нибудь фильм, — отвечаю я легко, почти весело, искренне веря в то, что говорю, потому что по-другому тогда просто не умел.       Наивный.       До смешного наивный.       — Всё, как ты любишь.       Я убираю прядь твоих волос за ухо и замечаю, как твои глаза наполняются слезами, но даже это не воспринимаю всерьёз, лишь смеюсь, называю тебя глупенькой, обещаю, что всё будет, что ничего не меняется.       Только ты тогда уже всё знала.       — Я люблю тебя и буду любить всегда, — шепчешь ты. — Помни это, пожалуйста, не смотря ни на что.       Автобус подъезжает, ты быстро касаешься губами моей щеки и убегаешь, не оглядываясь, не давая мне ни шанса остановить, ни даже задать лишний вопрос.

***

      — Поль, — голос садится, но я всё равно заставляю себя говорить, потому что отступать уже некуда, — Почему ты тогда ничего не сказала?       Смотрю прямо, не отводя глаз, не прячась за привычной иронией, потому что сейчас мне нужна правда, даже если она окажется хуже любых моих догадок.       — В чём проблема была? Что вообще, чёрт возьми, у тебя в голове происходило, что ты так просто взяла и исчезла? Без объяснений, без слов, оставив после себя только… Это…       Я не договариваю, потому что не знаю, как это назвать.       Ты чуть наклоняешь голову, и на губах появляется та самая улыбка, от которой внутри всё сжимается.       — А ты так и не понял, — спокойно говоришь ты, и это даже не вопрос.       Скорее приговор.       И вдруг становится до абсурда ясно, как мы поменялись местами: теперь я стою перед тобой, как тот самый наивный мальчишка, который верил в простые вещи, а ты — та, кто уже всё понял, всё прожил и больше не возвращается назад.       Я ненавижу тебя за эту уверенность.       За эту улыбку.       За то, что ты больше не моя.       — Дим, это же было до жути банально и просто, — тихо продолжаешь ты, словно действительно не понимаешь, почему я до сих пор цепляюсь за этот вопрос. — Сколько времени тебе понадобилось, чтобы признаться Кате в любви и сделать ей предложение? А сколько мы были вместе?       И вот тут мне нечего сказать.       Потому что ответ очевиден.       — Я хотела обычную семейную жизнь, — говоришь ты, и каждое слово ложится тяжело, точно, без права на возражение. — Не такую, как у нас. Когда мы могли не видеть друг друга месяцами, когда всё сводилось к редким встречам между турами и усталым разговорам по телефону.       Ты замолкаешь на секунду, проводишь пальцами по кольцу, которого тогда у тебя не было, и это движение кажется почти символичным.       — И в этом была и моя вина, я не спорю, — продолжаешь ты. — Я тоже выбрала эту жизнь артиста. Тоже пыталась убедить себя, что нам этого достаточно, что мы справимся, что у нас есть какое-то будущее.       Ты качаешь головой.                    — Но не получилось.       Тихо.       Спокойно.       Окончательно.       — Неужели ты не могла просто сказать мне об этом, — голос срывается, и я уже не пытаюсь это скрыть, — А не убегать, как… как ты? Не оставляя даже шанса что-то исправить?       Внутри поднимается привычная злость, но я глотаю её, потому что сейчас это уже не имеет смысла, потому что ты стоишь передо мной с чужой жизнью под сердцем, и кричать на тебя — последнее, что я имею право делать.       Я всё ещё переживаю за тебя.       Глупо.       — Мы могли бы попробовать что-то изменить, — говорю тише, упрямо цепляясь за эту мысль, словно она ещё может что-то спасти. — Я бы… я бы не был лишним в наших отношениях, понимаешь?       — Могли, — соглашаешься ты, но в этом согласии нет ни капли надежды. — И тогда бы мы по сей день мучили друг друга этими попытками. Ты бы не дал мне уехать. А я, если бы всё сказала, не смогла бы уехать сама.       Ты смотришь прямо, спокойно, без сожаления.       И это, наверное, самое больное.       Потому что я до последнего надеялся, что тебе было хотя бы немного жаль.       Что ты хотя бы раз оглянулась.       Что я был для тебя не просто этапом.       — А сейчас посмотри, — в твоём голосе появляется что-то новое, не радость, не гордость, а скорее усталое принятие. — У тебя есть жена, которая ждёт тебя дома, не спит, пока ты не вернёшься, которая живёт тобой, Дим.       Ты замолкаешь, даёшь мне время это услышать.       Понять.       — Катя же… Она ведь тоже глупая, — тихо добавляешь ты. — Любила тебя. Очень долго любила. А потом просто сдалась, познакомила нас и каждый раз, видя нас вместе, ломалась.       Я перестаю дышать.       Серьёзно?       — Ты этого не видел, конечно, — продолжаешь ты, и в голосе нет ни упрёка, ни злости, только спокойная констатация. — Но я её слишком хорошо знаю, чтобы не заметить. У неё глаза горели, когда ты был рядом. Даже тогда, когда ты смотрел на меня.       Ты даёшь мне это переварить.       Но от этого становится только хуже.       Потому что вдруг всё начинает складываться.       — Всё это давило на меня, — говоришь ты тише. — Я просто не выдержала. Уехала. Без скандалов, без объяснений, потому что иначе не смогла бы.       И в этом вся ты.       Всегда выбираешь самый сложный способ, но делаешь это так, будто другого просто не существует.       — И теперь ты счастлива? — спрашиваю я, и этот вопрос звучит иначе, чем все предыдущие.       Тише.       Честнее.       Потому что, как бы ни сложилось, я всё равно хочу знать.              — Да, — после короткой паузы отвечаешь ты.       И я верю.       — У меня есть муж, который не готов отпускать меня на месяцы, — продолжаешь ты, — который едет со мной, который рядом, когда мне это нужно. У нас скоро будет ребёнок. И мы будем нормальной семьёй.       Нормальной — слово, которое раньше ничего не значило.       А теперь режет.       — Хоть и на год, — добавляешь ты с лёгкой усмешкой, — издержки профессии. Но не мне тебе объяснять, какую роль может сыграть один год.       Я не отвечаю.       Потому что уже понял.       — Ну что ж, — говорю я, чувствуя, как внутри всё постепенно стихает, будто буря, наконец, выдохлась, — Тогда это конец?       Не вопрос даже.       Скорее точка, которую я сам себе разрешаю поставить.       Ты ответила на всё. Расставила всё по местам. И, возможно, этого достаточно, чтобы начать отпускать по-настоящему.       — Нет, Димк, — ты подходишь ближе, проводишь рукой по моей щеке, и я не отстраняюсь, потому что в этом жесте больше нет того, что было раньше, — Ты так ничего и не понял.       Конечно.       Как всегда.       — Свадьба — это не конец, — тихо говоришь ты. — Это начало. В твоём случае — начало жизни с Катей. И если ты хоть что-то из всего этого понял, то просто будь с ней. По-настоящему. Не так, как был со мной.       Каждое слово — точно в цель.       Без лишних движений.       — Она этого достойна, Дим. Она слишком долго за тебя боролась.       Ты убираешь руку, разворачиваешься и идёшь прочь — так же, как тогда, только теперь без спешки, без бегства, спокойно, будто действительно всё закончено.       И, может быть, впервые за всё это время — правильно закончено.       — Кстати, не стой тут долго, — бросаешь через плечо. — А то она начнёт переживать.              Ты уходишь.       И в этот раз я уже не делаю ни шага вслед, не зову, не пытаюсь остановить, потому что наконец понимаю: это и есть тот самый момент, когда нужно отпустить.       Не тебя.       Себя рядом с тобой.       И, может быть, впервые за долгое время, мне действительно становится чуть легче.

***

      А после я всё же выкурю одну сигарету — медленно, глубоко, позволяя дыму заполнять лёгкие и так же медленно выходить наружу, словно вместе с ним можно вытравить из себя всё, что до сих пор тянется за мной, цепляется, не отпускает, заставляет оглядываться назад даже тогда, когда уже некуда возвращаться.       Я стою в этой ночной прохладе, слушаю, как где-то вдали глохнут звуки музыки, и упрямо, почти с ожесточением пытаюсь отогнать мысли о тебе, выжечь их табачным дымом, оставить здесь, на этой улице, в этом вечере, вместе с окурком, который через минуту затушу подошвой, будто этим можно поставить точку.       Получается не сразу.       Но, кажется, впервые — получается.       Я выбрасываю сигарету, смотрю, как она гаснет под ногой, и только после этого позволяю себе сделать шаг назад, к дверям, за которыми осталась моя жизнь — не та, что была, а та, что есть сейчас, настоящая, требующая не воспоминаний, а решений.       Потому я возвращаюсь в зал.       Музыка снова обрушивается на меня, голоса, свет, движение — всё это на секунду кажется слишком громким, слишком живым, но уже не давит так, как раньше, не выбивает из равновесия, потому что внутри наконец становится тише.       Она там.       Среди гостей, в белом платье, которое чуть помялось за вечер, с букетом, у которого края лепестков уже начали едва заметно увядать, как будто даже цветы устали ждать вместе с ней.       Катя сидит за столом, но не ест, не пьёт, не участвует в разговорах — просто смотрит на дверь, и в этом взгляде столько напряжённого ожидания, что у меня внутри что-то болезненно сжимается.       Ждала.       Конечно, ждала.       И когда наши взгляды встречаются, я вижу, как она медленно, почти незаметно выдыхает, будто только сейчас разрешила себе снова дышать, будто до этого момента держалась из последних сил.       В её глазах нет ни упрёка, ни вопроса.       Только облегчение.       Я подхожу к ней, не ускоряя шаг, но и не давая себе остановиться, опускаю руки ей на плечи, и она тут же подаётся ко мне, прижимается, утыкается лицом в грудь, будто убеждаясь, что я действительно вернулся, что не исчез, не ушёл следом за тем, что осталось на улице.              Платье мнётся под моими руками — ей всё равно.       И мне тоже.       Она пахнет духами, шампанским и домом — тем самым домом, куда я возвращаюсь уже который месяц, сам того не замечая, как это стало для меня чем-то естественным, необходимым, единственно правильным.       — Всё хорошо? — спрашивает она тихо, почти беззвучно, и в этом вопросе нет допроса, нет проверки, только осторожность, будто она боится спугнуть ответ.       Я закрываю глаза на секунду, позволяя себе почувствовать этот момент до конца, без остатка, и только потом отвечаю:       — Всё.       И впервые за весь этот вечер я не вру.       Она поднимает голову, смотрит мне в глаза, долго, внимательно, и в её взгляде нет ни ревности, ни подозрения, ни попытки что-то вычитать между строк — только тихая, усталая любовь, та самая, которая не требует доказательств, потому что уже слишком многое пережила.       И в этот момент я понимаю: она знала.       Знала, что я выйду не только за воздухом.       Знала, что я буду говорить с тобой.       Знала — и всё равно доверяла мне.              Я обнимаю её крепче, утыкаюсь лицом в её волосы, вдыхаю этот запах, который теперь кажется единственно правильным, и мысленно произношу слова, которые, наверное, должен был сказать вслух, но не могу — потому что слишком много в них правды, слишком много того, к чему я шёл так долго.       Я выбираю тебя. Не потому, что она ушла. Не потому, что у неё теперь другой. А потому, что ты — та, кто остался. Та, кто ждал. Та, кто любил меня даже тогда, когда я был неспособен любить в ответ.       Я последний мысленно обращаюсь к тебе, Поль, уже без той боли, без злости, почти спокойно, как к части своей жизни, которую нельзя вычеркнуть, но можно отпустить.       Спасибо.       За то, что ушла.       За то, что не дала нам разрушить друг друга до конца.       За то, что в какой-то момент отпустила меня раньше, чем я научился это делать сам.       Но теперь — всё.       Теперь я остаюсь здесь — с ней.       И впервые это звучит не как попытка убедить себя, а как выбор, который я наконец сделал.