Сеансы

Каждый шаг мне даётся с таким усилием, Будто я тут гвоздями к земле прибит. Ты прости, что я грешник, а не мессия. Только, прошу, люби. (с) ёсими I.       — Я слышала, твоя жизнь наладилась? Новая работа, новая компания. Новые отношения. — Мисс Голденхарт — ей то ли очень повезло с фамилией, то ли она намеренно пользовалась псевдонимом — мягко улыбнулась, чуть прищурившись и качнув головой, пытаясь убрать волосы, упавшие на лицо. — Мы не виделись с тобой очень долго, Саманта.       Сэм ненавидела психологов — или конкретно своего собственного психолога, который настолько настойчиво пытался залезть ей в голову, что становилось неловко. После трагедии их всех — ее, Майка, Джесс, Эмили, Эшли, Криса, Мэтта — заставили посещать сеансы. Вашингтоны даже наняли для них своего знакомого специалиста, чтобы избавить от дурацкой волокиты, — и кое-кто воспользовался их предложением; почти все, на самом деле. Сколько бы Сэм ни раздражала мисс Голденхарт, Алан Хилл ее просто-напросто пугал: она была знакома с ним до трагедии — пересекалась пару раз, когда… когда встречалась с Джошем после его еженедельных мозговыносов, как он их называл.       — Еще новое жилье. Опять же, другой район. Бегаю по утрам в парке, а через квартал есть зал со скалодромом. Да, можно сказать, что моя жизнь наладилась. — Сэм сложила руки на груди, неосознанно пытаясь отгородиться. — Вы не можете просто подписать мою бумажку и отпустить? Я не настроена обсуждать, что творится в моей жизни, пусть даже это и что-то хорошее.       — Саманта, в сеансах не будет смысла, если ты будешь молчать или увиливать от ответов, — заметила мисс Голденхарт, специально выделив слово «сеансы» голосом — именно так, сеансы, не сеанс. — Или возводить вокруг себя стены. Ты здесь потому, что твое начальство беспокоится за тебя, потому что они не хотят терять такого ценного сотрудника, как ты, но не отрицает наличия у тебя проблем. Не обязательно, что эти проблемы — следствие произошедшего три года назад. Мы можем и вовсе не поднимать эту тему, пока ты не будешь готова.       Сэм предпочла бы не разговаривать вовсе — ни о том, что произошло в Блэквуд Пайнс, ни о том, что происходило в ее жизни сейчас. Если бы она не дорожила своим местом, то и не пришла бы, но такой шанс — заниматься тем, о чем ты всегда мечтал — выпадает раз в жизни, если тебя когда-то поцеловала удача, или не выпадает вообще. Ради этого можно было потерпеть — даже эту дуру Голденхарт, искренне считающую, что видит ее насквозь.       — Ладно. Хорошо. Мне все равно. — Сэм сделала глубокий вдох и заставила себя расслабиться. — О чем тогда мы будем говорить? Об обстановке в моей квартире?       Мисс Голденхарт наградила ее ласковым и всепрощающим взглядом — так обычно смотрят на глупых детей, наевшихся земли, несмотря на запреты родителей — и снова улыбнулась. Улыбка у нее была куда приятнее — неширокая, без надменности и какая-то щемяще искренняя; Сэм всегда казалось, что она, ее улыбка, существует отдельно от нее самой — единственная стоящая деталь во всей безумно раздражающей мисс Голденхарт.       Но раздражающая куда лучше, чем пугающая — стоило об этом помнить.       — Как насчет Майкла? Он прошел через то же, что и ты, и также отказался когда-то от нанятого родителями того мальчика психолога. Но, в отличие от тебя, Саманта, он периодически посещает сеансы, так что… — Мисс Голденхарт взяла со стеклянного кофейного столика блокнот и зашуршала страницами. — Вы же все еще поддерживаете отношения с ним? В отличие от остальных… выживших. Хотя до этого вы никогда не были близки.       Стоило предположить, что без обсуждения Майка тут не обойдется — и без Блэквуд Пайнс, неназванного, но повисшего в воздухе между ними. Что ж, нужно было подумать об этом раньше.       — А я могу отказаться от сеансов? — спросила Сэм тихо, заранее зная ответ.       Мисс Голденхарт отрицательно покачала головой.       Почему-то тогда Сэм не было страшно. Холодно, нервно, может быть, больно, но не страшно. В сложившихся обстоятельствах страх только мешал — обездвиживал, замедлял, заставлял обращать внимание на то, что вполне можно пропустить для собственного же спокойствия. Она знала, что ей нужно найти Майка — они и так потеряли Джессику и, наверное, Мэтта, раз он до сих пор не добрался до гостевого домика, и похоронить еще одного друга из-за тварей, в существования которых верят только сумасшедшие… этого было слишком много для одной дурацкой поездки в горы.       И Джош… Сэм хотелось его придушить, или разбить его головой парочку окон, или сильно ему врезать, желательно, коленом по лицу, но она боролась с подобными желаниями с момента их знакомства — когда он оттаскал ее за волосы после бессмысленного спора, когда облил ледяной водой, стоило ей впервые прийти с ночевкой к Ханне и Бет, когда буквально вынудил попробовать травки, а ей наутро пришлось разбираться с потерявшими ее родителями, обидевшейся Ханной и Бет, которая засняла все, что она творила, на мобильный. Да, Джош был виноват — в том, через что заставил пройти ни в чем не виноватого Криса, как минимум, — чертовски виноват, но смерти он не заслуживал. Если разбираться, то они сами его на это и подтолкнули: о том, что случилось с Ханной и Бет, искренне сожалели разве что Сэм и Крис, которые даже не участвовали в розыгрыше, и они же пытались хоть как-то помочь — быть рядом, поддерживать. Не остальные. Не Майк. И этого все равно оказалось недостаточно.       Сэм оставалось сделать несколько шагов до двери, когда по другую ее сторону послышался шум — и ничего хорошего он не предвещал. К счастью, железный прут — или что-то вроде того, достаточно тяжелый, чтобы разбить кому-нибудь голову — почти приятно оттягивал руки и дарил немного уверенности в собственных силах. Потом дверь чуть приоткрылась, в образовавшийся проем буквально впихнулся Майк и тут же навалился на нее всем весом. Кому он кричал уходить — Сэм или твари, которая без особых усилий вынесла и дверь, и Майка, повалив последнего на спину, — понять было сложно.       Если бы она растерялась… если бы это произошло, Майк бы, как бы виноват он ни был, не выжил — горящий вендиго, размахивая когтями, пытался добраться то ли до его лица, то ли до шеи.       Крик. Удар. Еще удар. Ее никто не спрашивал, но убивать монстров, питающихся человеческим мясом, оказалось слишком легко. Удивительно легко.       — Ты как?       Только захлопнув чертову дверь — видимо, тварей было больше, чем одна, — Майк обратил на нее внимание. Теперь они были в безопасности — пока что.       — А как ты думаешь?!       — Жива, как минимум.       — Да. И это радует.       У Сэм тряслись руки, а свет от налобного фонарика плясал на лице Майка, словно она трясла, как болванчик, головой. Они были живы — пока что. Оба. И нужно было двигаться дальше как можно скорее.       — Ты о нем беспокоишься? — спросила мисс Голденхарт.       Прозвучало это как-то не так — будто слова имели совсем другой смысл. Конечно, Сэм беспокоилась о Майке — и тогда, и сейчас, — но это не имело ничего общего… с обязанностью. Она не пыталась взять на себя ответственность за его ошибки — а их за три года накопилось достаточно, — но и не судила его. Майк был взрослым мальчиком, чтобы решать за себя сам, а Сэм была взрослой девочкой, чтобы не ожидать от него слишком многого. В конце концов, это же Майк — сильный, веселый, смелый, периодически ведущий себя, как мудак, Майк.       — В этом нет ничего неправильного, Саманта. Мы часто чувствуем ответственность за тех, кому помогаем. Иногда это ранит, когда нас не ценят или ценят, но все равно делают больно в ответ; иногда — радует, когда нам платят тем же. В том, что ты переживаешь, нет ничего плохого. — Мисс Голденхарт что-то записала в свой блокнот и подняла на нее взгляд. — Это — не проявление слабости, Саманта.       — Я не боюсь показаться слабой, — негромко произнесла Сэм; не то чтобы ей хотелось перебивать чужой монолог, но мало ли куда могла завести цепочка неверно истолкованных фактов: кабинет психолога не был местом, где хотелось проводить несколько свободных часов. — Да, я не считаю себя слабой, потому что это не так, но и не вижу смысла скрывать чувства из-за того, что кто-то может посчитать, что я мягкая и сентиментальная. Вы же это имели в виду под слабостью?       Мягкости ей всегда не доставало. В школе ее называли несгибаемой Сэм — потому что спорила она не на жизнь, а на смерть, и все знали ее как моралистку. Мама так вообще в шутку пророчила ей будущее Робина Гуда — грабь нечестно заработавших свое состояние богатых и отдавай бедным. Обостренное чувство справедливости и желание защищать свели ее с Ханной, за которой требовалось присматривать, и только потом появились остальные. Бет. Джош. Крис. Эшли. Джессика. Мэтт. Эмили.       Майк.       Теперь Ханна и Бет были мертвы, потому что он согласился на глупый и жестокий розыгрыш — да что там, сыграл в нем главную роль. И Джош был мертв — потому что ему не хватило смелости загладить свою вину или хотя бы признать ее. А Сэм и остальные были живы — потому что ему хватило отваги дойти до конца и не остановиться.       Сэм его не винила и не пыталась обелить. По большей части, ей было все равно. Так когда это изменилось?       Замереть было сложнее всего. Казалось, что сердце стучит в висках, не в груди, и это слышно всем в радиусе пары миль. Сэм еле удержалась, чтобы не обернуться, или не сделать шаг назад, или…       — Не двигайся, — тихо, одними губами произнес Майк.       Чертова тварь — еще одна — раскачивалась посреди гостиной на огромной люстре — наверняка, приобретая ее, Вашингтоны думали, что так этот дом будет выглядеть более современно. Другие были где-то позади — двое, теперь трое вендиго, против них семерых, перепуганных до смерти, безоружных и вынужденных стоять на месте, потому что дать отпор им было попросту нечем.       Им повезло, что делиться друг с другом твари не привыкли. То, что было когда-то Ханной, расправилось с двумя без особых усилий — и это было почти невозможно, но поврежденная газовая труба могла оказаться единственным шансом на спасение.       Сэм молилась, боясь дышать, чтобы до этого додумалась не только она — слишком далеко до лампочки и до выключателя, ей ни за что не подобраться. К счастью, Майк перевел взгляд на нее и кивнул — понял, догадался. Шаг, еще один — сжать стекло настолько сильно, чтобы оно хрустнуло и рассыпалось осколками в ладони — замереть, сделать еще шаг по направлению к выходу…       — Хэй!       Сэм поняла, что сделала, только когда тварь обернулась в ее сторону, распахнув рот в оглушающем крике. В этот раз у нее не было в руках железного прута или другого оружия, но если бы она растерялась, промедлила хотя бы еще мгновения — Майка не было бы в живых. Она тянула время, как могла, чтобы остальные успели выбраться из дома. Почему-то ей казалось, что это — кульминация, почти конец, финал; стоит выдержать еще немного, и все закончится.       Страх будет стоить спасенных жизней ее друзей. Осталось совсем немного.       Сэм дождалась, когда Майк — последний — выбежит из дома и рванула к выходу, чувствуя спиной кинувшихся на нее тварей, думая, что не успеет.       Успела.       Наружу ее вынесло взрывом газа.       Это было чертовски больно, горячо и холодно одновременно — ее обожгло и отбросило в сугроб. Наверное, стоило позволить себе отключиться — закрыть глаза и дождаться, когда их спасут, заберут с горы и…       Майк буквально поднял ее на ноги и встряхнул за плечи.       — Ты как? — спросил он глухо и обеспокоенно.       — Жива, как минимум, — отозвалась Сэм.       И потом они услышали самый чудесный звук на свете — шум лопастей приближающегося вертолета.       — Ты слишком напряжена, Саманта. Я не враг тебе и не желаю зла, — вкрадчиво произнесла мисс Голденхарт. — Я всего лишь хочу помочь.       Сэм не хотела ничьей помощи, искренне уверенная в том, что то, из-за чего она оказалась в этом кабинете, больше никогда не повторится. Ей уже давно не снились кошмары — даже о Блэквуд Пайнс. Воспоминания поблекли и теперь больше походили на пересказанные кем-то неоригинальные страшные истории — по таким бы не сняли даже малобюджетный фильм ужасов, который бы всенепременно провалился в прокате.       — Со мной все в порядке, — процедила Сэм. — Не понимаю, зачем искать проблемы там, где их нет.       Или намеренно искать не те проблемы. Мисс Голденхарт была неплохим психологом, но если она что-то решала для себя, то шла до конца — даже если это касалось ее пациентов. В прошлый раз — когда Сэм три месяца два раза в неделю приходила «поговорить по душам» — Голденхарт упорно гнула линию, что у нее ПТСР, хотя она вела себя в целом спокойно, а психопатологических репереживаний (Интернет в убеждении ложности диагноза оказался незаменимым) никогда за собой не замечала.       В этот раз она, видимо, вбила себе в голову, что теперь у Сэм серьезные наклонности к суициду, а на самом деле ей просто не следовало идти дальше двух коктейлей на корпоративе; или пяти; или сколько она тогда, расслабившись, позволила всучить себе в руки развеселившимся коллегам. Как итог: разбитое окно, все руки в порезах, жалостливые взгляды, от которых Сэм думала, что избавилась навсегда, и снова всплывшая история о подростках, вынужденных целую ночь выживать в горах. И обязательные посещения психолога, считающего, что у нее — опять — не все дома.       — Саманта… — устало произнесла мисс Голденхарт. — У каждого поступка есть причина, и не всегда мы, делая что-то, осознаем, почему.       — А иногда просто так получается, — отозвалась Сэм. — Может, подпишите бумажку и не будем раздражать друг друга?       — До следующей недели, Саманта.       Что ж, стоило хотя бы попытаться.