Honeymoon

Сон никак не хотел отпускать из своих объятий: тяжёлый, приторный, горячий, он окутывал сознание, как паутина, сплетённая восьминогим умельцем, заставляя беспомощную жертву барахтаться, лишь ещё больше запутываясь в коконе из тонких, но крепких нитей. Нацу чувствовал, что должен проснуться; это сидело где-то глубоко в подсознании, не давая опять уйти в фазу глубокого сна, однако глаза упорно не открывались, а под сомкнутыми веками метались полупрозрачные тени, неуловимые и неясные. А потом его словно выдернули из воды – резко, грубо, заставив задыхаться и слушать в тишине бешеный стук собственного сердца. Голова гудела, как с перепоя, тело нещадно ломило, к горлу подступали рвотные позывы. Безумно хотелось пить. Драгнил медленно поднялся и, шатаясь, точно пьяный, побрёл на кухню. Открыл кран, припал к железной трубе губами, жадно глотая ледяную воду. Когда стало тошнить уже от количества выпитой жидкости, он, сделав ладонь лодочкой (второй рукой приходилось держаться за край раковины, чтобы не упасть), плеснул пару раз воду в лицо, а потом просто сунул голову под кран. Густые волосы не сразу промокли, и пришлось несколько раз провести рукой по затылку, чтобы спасительный холод добрался до кожи, отгоняя остатки кошмара. Когда сознание немного прояснилось, Нацу закрутил вентиль и выпрямился. Вода с волос тут же потекла вниз по шее и спине, заставив зябко передёрнуть плечами от неприятных ощущений. Но зато ему реально стало лучше – дурман ещё не прошёл окончательно, но уже не водило из стороны в сторону и почти не тошнило. Теперь можно было подумать над вопросом: где это он так напился? Потому что подобные прелести присутствовали в его жизни лишь при одном условии – наличии в организме чрезмерного количества алкоголя. Однако память отказывалась находить причину для недавней попойки, только неприятно заломило в висках. Ладно, это можно выяснить и завтра, не вспомнит сам – собутыльники расскажут. Нацу отлепился от кухонного стола, который всё время раздумий служил ему опорой, и пошёл в комнату. Уже ступив на порог, он, бросив взгляд на кровать, поймал себя на мысли, что чего-то не хватает. Именно это и остановило его от того, чтобы просто рухнуть на постель и снова заснуть. Шторы не были задёрнуты, и луна беспрепятственно светила в окно, давая достаточно света, чтобы осмотреть комнату. Вроде всё, как обычно: кровать, комод, полка, на подоконнике книжка, которую перед сном читала жена… Ужас холодной волной прокатился вдоль позвоночника, во рту снова пересохло. Люси… Её не было в комнате. Опять. Желая убедиться, что это так, Драгнил резко наклонился над кроватью, нашёл на ощупь выключатель ночника и нажал кнопочку. С непривычки яркий свет ударил по глазам; Нацу на секунду зажмурился, проморгался, торопясь как следует осмотреть комнату, хотя уже твёрдо знал: жена снова пропала. Поэтому опять те же действия: проверить ванную (на кухне он только что был), натянуть футболку и джинсы, черкнуть записку, взять фонарик, убедиться, что кроссовки и куртка жены на месте, обуться, выскочить из домика, сразу поворачивая к лесу… Но, сделав пару шагов от крыльца, мужчина вдруг остановился и вернулся обратно. Если всё будет, как в прошлый раз, Люси он найдёт без одежды, а сегодня на улице даже холоднее, чем позавчера. Надо взять с собой покрывало, чтобы укутать её. А потом – насколько возможно быстро идти к этой чёртовой поляне… Нацу уже не отвлекался, ища на дорожке следы или всматриваясь в окружающий лес. Зачем? Только если он не найдёт жену на поляне, нужно будет думать о том, где можно продолжить поиски. А потом, скорее всего, утром, ещё и о том, как решить эту проблему с лунатизмом. Если такое будет происходить каждую ночь… Наверное, им и в самом деле лучше уехать – подобные прогулки никому не принесут пользы. Хорошо, что Люси не просыпается во время них, иначе может испугаться ещё больше, и что тогда случится, одному Богу известно. Нет, лучше вернуться в город. Или воспользоваться предложением отца и поехать в их старый домик на берегу моря, который будет свободен до конца месяца. Надо было сразу так и сделать. Так нет же, им захотелось чего-нибудь необычного. Если бы он знал, что супруга так боится леса, ни за что бы её сюда не привёз. Впрочем, ещё можно всё исправить. За этими мыслями Нацу не заметил, как дошёл до нужного места, так и не встретив по пути жену. Не мешкая, он шагнул на древесную аллею, ведущую к поляне, однако с каждым шагом передвигаться становилось всё труднее. Так иногда бывает в снах: нужно куда-то идти или бежать, но что-то мешает, как встречный ветер или течение, удерживает на месте, и остаётся лишь, напрягая последние силы, пытаться сдвинуться вперёд – хотя бы на метр, два, пока сон ещё не растаял, продолжая властвовать над разумом. Возможно, это сказывался недавний кошмар и быстрая ходьба – мышцы неприятно подрагивали, сбитое дыхание никак не хотело восстанавливаться. А, может, всё дело было в наполнявшем воздух сладковатом запахе плюща, который по мере приближения к поляне становился сильнее – от него начала кружиться голова. Когда же Нацу подошёл к краю поляны, тело и вовсе перестало его слушаться: как он ни старался, мышцы словно задеревенели, не позволяя ему сделать ни единого движения. Оставалось только смотреть. Вся поляна была залита серебристым холодным светом. Неизвестно, что это был за свет и откуда он взялся, но необъяснимым образом им был подсвечен каждый уголок природной комнаты. В нём отчётливо виделась каждая ветка, каждый листик или изгиб коры на толстых стволах деревьев. А ещё столь же ясно Драгнил мог видеть и свою жену – так, как если бы стоял с ней рядом, а не на другом краю поляны. Люси лежала на ложе, полностью обнажённая, с широко разведёнными руками и ногами, в запястьях и лодыжках перехваченными ветками плюща, которые, очевидно, и удерживали её на камне в столь неудобном и унизительном положении. Видимо, она спала – лицо её выглядело спокойным, глаза были закрыты, а дыхание казалось глубоким и размеренным. С трудом верилось, что жена пришла сюда сама и добровольно позволила делать с собой все эти странные вещи. Скорее всего, Люси снова «лунатила», но тогда вставал вопрос: кто привязал её? Ведь сделать это без посторонней помощи она бы точно не смогла. Словно в ответ на проскользнувшую в голове мысль по поляне, как чей-то выдох, пробежал ветерок, а потом то здесь, то там стали появляться маленькие воздушные вихри. Они кружили, сталкиваясь друг с другом, распадаясь и появляясь вновь, шевеля стелящиеся в траве ветки плюща, будто перебирая их, пока, наконец, не собрались все вместе в центре и, став на миг одним целым, не исчезли. На мгновение воцарившаяся тишина снова была нарушена, теперь уже шелестом: лианы, обвивающие поляну, зашевелились, сползаясь к тому месту, где исчезли вихри, и, смотавшись, образовали ком, который начал расти, постепенно приобретая форму человеческого тела. Так продолжалось до тех пор, пока фигура не достигла метра два в высоту, по внешнему виду больше напоминая подверженные художественной обрезке деревья в городском парке – их много стояло вдоль аллей, подстриженных в виде различных животных, вызывая своим видом восхищение у гуляющих граждан. Нацу сам иногда приходил в это место культуры и отдыха, чтобы посмотреть на произведения парко-садового творчества. Но сейчас ему было не до восторгов и любования: перед ним стояла живая иллюстрация к «Легендам и сказкам Восточного леса» – лигнум, древесный человек, который, будучи дровосеком, срубил Священное дерево и за это был приговорён лесными духами навечно оставаться на том самом месте, где оно прежде росло – здесь, на этой трижды проклятой поляне…