don't cry

POV Чанёль Бэкхён залетел в комнату в полчетвёртого утра, хотя обещал вернуться к вечеру. В воздухе сразу поплыл запах ментоловых сигарет и чего-то сладкого. Даже, может, приторно сладкого, ведь стекающая с него ручьём дождевая вода так и не смогла перебить этот запах. Он вмиг заполнил собой комнату, как только Бэкхён переступил порог. Хотя заполнять, вроде бы, было и нечего: всего лишь одна комната, на двоих. Только вот один сейчас стоял у порога, безжалостно заливая водой пол, а я сидел напротив и молчал, глядя на него. Рубашка покосилась, то ли от воды, то ли от чего другого, вылитого на неё в эту ночь. И, судя по разводам на ней, это было вино, взбитые сливки и… даже не хотелось думать, что ещё. Штаны были испачканы тем же, но их спас дождь. Если конечно то, что он промочил их насквозь, окрасив всё в чёрный цвет, можно назвать спасением. А сам Бэкхён стоял, прислонившись к стенке у дверного проёма, и тяжело дышал. Я хотел было подняться с места и подойти к нему, но кивок головы, рисующий в воздухе молчаливое «нет», оставил меня сидеть на диване, в тишине, разрываемой лишь звуком настенных часов и капающей воды. - Даже… не спрашивай, - тихо произнёс он, спустя, наверное, как мне показалось, вечность. Его голос был слабым, шуршащим, как осенняя листва, он еле пробивался сквозь толщу волос, закрывших половину лица мокрыми сосульками. Но я его услышал. И хотел было ответить: «По тебе итак всё видно», - но вновь промолчал и лишь кивнул головой на душ. Он медленно проследил за моим взглядом, словно даже это было для него непосильным трудом, дотронулся рукой до своего лба, убрав мокрые пряди с глаз, а после – протянул руки перед собой, чтобы увидеть их. Увидеть себя. И мне показалось, что только сейчас Бэкхён заметил, во что превратилась его одежда: в большой разноцветный ком тряпья. Его губы искривились в отвращении. -Сука… - Произнёс Бэкхён сквозь почти зажатые зубы и принялся стягивать с себя одежду, остервенело, злобно сдирая её с себя, словно хотел вместе с ней отодрать от себя все те воспоминания, всё то, что случилось. – Какая же он – сука! Бэкхён запутался рукой в своей же рубашке, а потом просто начал сдирать её с себя, не заботясь, что рвёт её всё дальше, не понимая, что ему всего лишь надо было расстегнуть ещё одну пуговицу, и она бы упала сама. Просто смотреть на это было невыносимо. Уж лучше я получу за то, что ослушался его, чем буду молча наблюдать. Я подошёл к другу, помогая снять ненужное уже никому тряпьё, остановил яростно хватающие всё руки и потянул одежду на себя. Лучше бы я этого не делал. Всё тело Бэкхёна испещряли ссадины. Кое-где можно было увидеть кровоподтёки, смешавшиеся с водой и кремом в ужасный рисунок, напоминающий клубнику и мороженное, словно назло сложившийся на его теле. И от вида его таким, по всему телу пробежала неприятная дрожь. От злости, от досады, от того, что я не мог этому помешать. И, видимо, на этот раз мои чувства, которые я большую часть времени привык скрывать за напускным безразличием, я спрятать не смог. - Кто это сделал? - я протянул свою руку, невесомо касаясь в некоторых местах начинающей синеть кожи, поражённый тем, что могло с ней происходить. – Скажи мне, кто это сделал? – повысил голос я, схватив Бэкхёна за руку и разворачивая его лицо к себе. Казалось, это удивило его. Он резко отпрянул, отдаляясь от меня дальше, чтобы я не касался его, чтобы я не видел его таким. Я попытался протянуть руку вновь, и он, прижавшись почти уже к самой стене, закричал: - Не смей меня трогать! – Его глаза прожигали во мне дыру, а воздух между нами словно моментально раскалился. – Ты думаешь, что я не знаю, что ты обо мне думаешь? – Он указал на меня пальцем, вздёрнув руку в воздух, а потом перевёл его на себя. - Я ведь тупая сука, да? Которая трахается с другими ради денег? И в актёры я пошёл, чтобы использовать это, использовать свой дар по назначению, да? Так ты думаешь, Чанёль?!! – последние слова он почти выплюнул, со всей желчью, что была в них скрыта. Я посмотрел на него, в его чернильные глаза, горящие ненавистью ко всему на свете… Даже если я скажу «нет», он не поверит мне… - Я же вижу, что это так! – продолжил он, распаляясь всё сильнее. – Да и подтверждаю это, ведь я ложусь под этих тупых ублюдков. Этих тварей, которые затыкают пачкой денег мне рот, пока делают со мной всё, что захотят, - он развёл руки с стороны, показывая синяки по всему телу. – Смотри, смотри же на меня, Чанёль, всё это – и я снова могу существовать этот месяц. И я могу заплатить за то, что живу! Потому что я – грёбанная сука! В этот момент мне хотелось ударить его. Что за ирония судьбы! Мне невыносимо видеть эти шрамы на нём, но я хочу сделать ему ещё больнее. Потому что это не так. Потому что это не жизнь, потому что я так никогда о нём не подумаю. Никогда. Но вместо этого лишь сказал: - Успокойся, Бэкхён, ты не в себе. Сказал совершенно не то, чего хотел, но было слишком поздно. - Это я-то не в себе? – он фыркнул от накатившего на него смеха. – Я не в себе? – захохотал он. - Я в полном порядке, Чанёль. Это вот ты не знаешь, о чём говоришь. Мне, как никогда, лучше знать, кто я. Кто я на самом деле, и что ты обо мне думаешь! И что все обо мне думают! «Ничего ты не знаешь, Бэкхён, ничего ты не знаешь» - лишь успел напоследок подумать я, глядя в его глаза, с расплывшейся, будто синяки, подводкой, то ли от слёз, то ли от льющего за окном дождя, перед тем как он хлопнул дверью ванной комнаты и включил на полную горячую воду.

***

Бэкхёну ещё никогда так не хотелось умереть. Не от стыда, а просто потому, что эта жизнь ему осточертела. Что толку быть тем, кто он сейчас? Быть актёришкой захолустного театра, еле сводить концы с концами, оплачивая бесконечные мамины счета. Прогуливать пары… не просто прогуливать, а даже забыть, на какой специальности учишься, и помнить только серое здание универа и вывески на нём. Жить здесь, в этой дыре, где всего одна комната, и побыть одному просто нельзя. Приходить сюда после очередного спектакля, после очередного предложения «выпить со мной» или же «переспать в каморке», за деньги, конечно же. И вся эта жизнь, которую жизнью назвать язык не поворачивался, напоминала ему такую же дешёвую, как и всё, окружающее Бэкхёна, пьеску. Иногда даже казалось, что вот-вот закроют занавес, и он вздохнёт полной грудью, что вот-вот всё закончится, но почему-то этот фарс, это ненужное действо продолжалось. Как назло. Бэкхён мечтал быть другим, в голове перебирал варианты, предлагал исходы: «если бы это был кто-то другой, если это просто строка из театральной пьесы…» - но… Но в итоге каждый раз сжигал их вместе с теми мечтами, что ему никогда не осуществить. И точно также он хотел сменить свою боль на любовь. Но… он ошибся. «Та» любовь, что преследовала его, и есть боль. Лишённые всего светлого помыслы. Яростное желание заполучить его тело – вот, чего он добился, заполучив любовь публики. Из маленького ребёнка, желавшего славы, Бэкхён превратился в мальчика на ночь, красивую обложку для тех, у кого за пазухой пачка деньжат. Театр дал ему и то, и другое. Подарил сияние и свет прожекторов, а после наградил темнотой гримёрок и жаркими вздохами, спускающимися всё ниже. И хотелось смыть всё вот в этой пене, густой, как желе, чтобы прошлое навсегда исчезло. И настоящее заодно. А может, даже раствориться в ней самому.

***

POV Чанёль Я сидел на краю дивана, пока часы медленно стучали, а за дверью гудела нагревающаяся вода. Но сердце в моей груди звучало ещё громче. Мне казалось, что оно вот-вот разорвёт мою грудную клетку, словно голодный волк, выбравшийся наружу в поисках вечного утешения, и порвёт всё в клочья. Но этого так и не происходило, и я не понимал, почему… почему же до сих пор я веду себя так глупо, почему до сих пор не скажу то, что должен был сказать уже давно. Наверное, я просто дурак. Ведь ни один нормальный человек не станет издеваться над собой, истязать себя, постоянно пряча мысли, настоящие чувства, причиняя этим боль себе и другим. Не станет молчать, наблюдая, как страдает тот, кто рядом. Может, я и есть этот ненормальный… или же, всего-навсего, я привык быть холодным, привык быть таким. Ко всем, даже к тем, кто дорог. Может, я просто не способен любить? В открытую, показывая всё, что на душе, даря крепкие объятия, утешая, когда наступают тяжёлые времена, защищая, когда нужна помощь… и поэтому каждый раз только смотрю на солнце, чтобы лишь на ещё один миг ослепнуть и оставить себя настоящего где-то там, внутри. Но это не так… Это не может быть правдой, потому что смотреть на солнце – пытка. Но и пытка видеть, как этому солнцу причиняют боль. И я в который раз спрашиваю кого-то там, наверху: «Что не так с этим миром?» Но он молчит, каждый раз разбивая моё сердце. И, словно в подтверждение моих слов, за окном усилился дождь, поднимая и в моей душе неконтролируемую бурю. Там, на задворках сознания, есть столько невысказанных слов, столько не прожитых моментов, что кажется, я заполнен ими уже до краёв и мне надо выбираться, иначе я погибну. Меня накроет с головой, и всё, что я смогу сделать – это смотреть, как медленно исчезает всё на моих глазах. В тот день я не смогу увидеть солнце, потому что его заволокут тучи, я буду чувствовать лишь капли воды, которые будут застилать мои слепнувшие от горя глаза, не способный пошевелиться… Я не смогу выбраться. Ведь я бессилен, словно этот же дождь, стучащий в окно. Словно мелодия, звучащая в голове, но которую нельзя вспомнить. Откинувшись головой на диван, я уставился взглядом в белый, облупившийся местами потолок, и даже сам не заметил, как единственная мысль, которую внутренняя клетка всё же не смогла удержать, вырвалась наружу:«Только не плачь, Бэкхён… я не могу видеть твои слёзы» А потом я услышал звук капающей воды, и под дверью в ванную стала набегать мыльная лужа.

***

POV Чанёль Я не заметил, как налилось подступившей кровью моё плечо, как оно нещадно ныло, говоря о боли, о том, что я уже наделал, но мне в тот момент было совершенно наплевать. Я отчаянно пытался выломать эту чёртову дверь, налегая на неё всем корпусом, сжимая зубы от усилий, пока она скрипела и извивалась подо мной, как могла, не спеша открываться. Я чертыхался, отходил, и снова бил в неё ногой, телом, до тех пор, пока в голове не начало стучать, а петли не сорвались, с грохотом роняя дверь на пол и разбрызгивая во все стороны воду, окатив ею меня и полотенца. На миг я будто ослеп: не мог ничего видеть, не мог понять, что твориться вокруг. Я просто искал в этом хаосе Бэкхёна, но не мог найти, словно он исчез, но я знал, что он был здесь, чёрт возьми. ОН БЫЛ ЗДЕСЬ! Я подбежал к ванной и запустил руки в неё, моча рукава, джинсы, всё на себе, пытаясь найти в ней то единственное, что по настоящему было важно. В воде руки сразу наткнулись на тёплую кожу, то ли коленей, то ли рук, и я пошёл дальше, хватая корпус руками и вытаскивая его из глубокой ванной. Надо было сначала закрыть воду, но я не думал о ней, не думал о соседях, затопленных нами, я просто взвесил себе на плечо мокрое тело, покрытое пеной, синяками и ссадинами, как сумасшедший выскочил из ванной и быстро подбежал к дивану, опустив его на него. Казалось, что было слишком поздно, что я опоздал. Грудь не вздымалась под тяжёлыми рёбрами, а Бэкхён не приходил в себя. - Дыши, чёрт возьми!!! – орал я на неподвижное в моих руках тело. – Ты не можешь умереть, ты не можешь исчезнуть, Бэкхёёёён!!! Я тряс его в своих руках, не замечая, что делаю это слишком сильно, что больно впиваюсь в его плечи своими огромными ладонями, что его голова болтается, словно на шарнирах, не в силах держаться сама. Мне было наплевать на все указания первой помощи, я хотел, чтобы эти лёгкие снова дышали, я хотел, чтобы эти чернильные глаза открылись вновь и без слов ударили меня за всё то, что я делаю сейчас. - Дыши, - уже ревел я, отчаянно пытаясь вернуть его. – Я люблю тебя, я скажу тебе это, я признаюсь тебе в этом, только дыши! Но ни слова, ни мои действия, ничего не помогало. «Я ничтожество даже здесь. – В отчаянии я забыл, что мысли Бэкхён не услышит. Я искал его даже в своей душе. - Я ненавижу себя за то, что люблю тебя. Я ненавижу тебя, идиот, потому что ты – тот, кого я люблю!» И, словно моя боль должна была наконец стать его болью, я ударил его ладонью по лицу, вымещая всё это не словами, а тем, чем я мог. Делал ему больно, как все те презираемые им садисты-ухажёры. Дарил боль, потому что любовь не спасает его… И после хлопка он неожиданно, не открывая глаз, повернул голову вбок и выплюнул толщу воды на серый ковёр, а потом сделал первый вдох, жадно хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. А всё, что я мог делать, это молча вытирать слёзы, водопадом льющиеся из глаз, упав на пол рядом с ним… Бэкхён дышал неловко, прерывисто, не открывая глаз. Он лежал на спине, на диване и с трудом старался придти в себя, пока я, чертыхаясь, утирал свои слёзы. Чуть погодя, откашлявшись, прохрипев, будто мгновенно лишившись голоса, а потом заново обретя его, Бэкхён наконец заметил меня. В его глазах полопались капилляры, казалось, он даже не видит, кто перед ним. - Я ж..ив… ?- спустя мучительно долго тянувшиеся секунды, произнёс он. И, спустя ещё несколько зажмурил глаза, открыл их вновь и хрипло прохныкал, словно ребёнок. – Ничего не вижу. Совсем ничего. Я взял его руки в свои, наклонился ближе, и, приблизив его ладони к своему лицу, мягко прижал их к нему. - Ты жив, идиот, - тихо прошептал я, ответив ему, и, закрывая свои глаза, положил свою голову на его вздымающуюся грудь, чтобы услышать его дыхание. - Пока я рядом, ты никогда не исчезнешь.

***

Бэкхён ничего не видел, ничего не чувствовал. Его тело налилось свинцом, и даже дышать приходилось с трудом. Будто вода выжгла всё там, внутри. Всё, без остатка. И только собственное шумное дыхание билось у него в ушах. - Я ж..ив… ? – наконец-то решившись, произнёс он в эту тьму и тишину. Но даже его собственный голос звучал, как шелестящая бумага. Он резал по ушам, не давая придти в себя. Не давая ничего увидеть… Но Бэкхёну это не понравилось, если это ад, или рай, то он должен хоть что-то увидеть. Немного прокашлявшись, он попытался сказать вновь: – Ничего не вижу. - А потом, немного помедлив, добавил. - Совсем ничего… Но, казалось, что это произносит не он. Голос был совершенно незнакомый. Бкхён был готов к тому, что попадёт в ад, ведь после того, что он сделал, в рай ему была заказана дорога… Но, вопреки всему, что можно было представить себе наяву, вместо горящей кожи, вместо отчаянных криков и полыхающих огней, он почувствовал чьи-то руки, держащие его запястья, он почувствовал, как его ладони касаются кого-то: кого-то теплого, кого-то светлого и кого-то живого… - Ты жив, идиот, - тихо прошептал знакомый голос в темноту его глаз. - Пока я рядом, ты никогда не исчезнешь. А потом его ладони стали мокрыми. Снова. Но не от воды, а от чьих-то слёз. И он хрипящим голосом произнёс: - Не плачь… Но его перебили. - Замолчи, идиот, - произнёс Чанёль, а после эта соль, смочившая пальцы, растворилась на губах Бэкхёна, смешавшись с поцелуем. – Я тебя люблю. Бэкхён не видел Чанёля, Бэкхён не чувствовал, как горит его щека от недавней пощёчины, Бэкхён даже не чувствовал своего саднящего горла и расплывающихся под кожей новых ссадин и синяков. Он чувствовал лишь горячие губы Чанёля, которые не причиняли боли, и в этот миг ему казалось, что жизнь его ещё можно исправить. А у Чанёля в руках загоралось солнце. Пускай совсем крохотное, маленькое и слабое, но всё же его.