Zoormello

Носик свистка лежал на нижней губе тренера-бегемота и не отлипал даже, когда тот говорил. Лукас – ниже любого благородного оленя, но куда выше белохвостов – всегда оказывался где-то в середине физкультурного построения. Как раз перед точкой, откуда любил вещать любой тренер. Тренер вещал и изо рта его пахло. Лукас незаметно опускал и морщил свой чёрный, асфальтово-шершавый нос, ярко выделяющийся на острой, кремового окраса мордочке. Он морщился и ждал, когда в него ткнут лапой с зажатым в ней тренерским секундомером и отправят на соревнования. Его всегда отправляли. Потому что Лукас был и правда хорош. Даже по-особенному хорош – когда бежал, отталкивая длинными ногами и оставляя за спиной новый отрезок дистанции. Он не сутулился, как обычно. Смотрел вперед, а не закапывал свой хмурый взгляд в землю. Жадно, но размеренно втягивал воздух ноздрями, и они трепетали так, что казалось вот он – дикий олень древности, уходит от погони ни на жизнь, а на смерть. И зубы его напряженно сжимаются, и короткая шёрстка блестит, как песок под солнцем, и весь он в этот момент очень, ну очень хорош… А потом его обязательно обгоняла гепардочка из соседнего класса, а потом и соседней группы института. Невероятно быстрая и симпатичная гепардочка… В этот раз она даже подмигнула Лукасу, обернувшись всего на один миг. И тот чуть ли не споткнулся и не покатился бежевым кубарем, смеша зрителей на трибунах. А так – только дыхание сбил. И разозлился и на себя, и на пятнистую соперницу. Это в её природе; у неё по венам вместо крови течёт сыворотка скорости. А он – олень с пониженным гемоглобином. И оленем останется. Как бы он ни лез из шкуры вон – самым быстрым зверем на планете ему не стать. Оставалось плестись в хвосте и смотреть, как этот самый хвост в чёрную крапинку изгибается впереди вопросительным знаком. «Сдался?» Лукас отскочил от дорожки, как кенгуру. И даже неслышно рыкнул. Вообще-то он восхищался хищниками. Их природной направленностью на действие, их смелостью, уверенностью в себе… Он даже невольно – а, может быть, и вполне осознанно – пытался им подражать. За пределами территории бега – двигался медленнее, чем хотелось. Прищуривал свои карие, чуть в красноту глаза, но взгляд его от этого едва ли становился агрессивнее. Скорее, он был похож на взгляд сильно уставшего животного, не желающего, чтобы его беспокоили. Впрочем, и этого Лукасу было достаточно. Не сбавляя скорости, он повернул, поменяв дорожку. Громкоговорители объявили, что лидирующая гепардочка, О`Ленье и ещё пара бегунов вошли в слепую для зрителей зону. Тут-то он их и увидел… Жираф, бобр и крупный носорожище. Лукас подумал, что это персонал, подающий воду спортсменам, и перестроился, чтобы оказаться поближе к ним. Он был не готов, что вместо бутыли получит длинную, жирафью подножку. Трасса поднялась и ударила Лукасу в лицо. Но тот, мотая головой и нервно дёргая ушами, поднялся почти сразу и побежал бы дальше, не разбирая, что произошло… если бы его не взяли за грудки и не встряхнули хорошенько. - Значит, слушай сюда, быстряк,- сказал носорог ему в лицо; изо рта у него пахло даже хуже, чем от монологов тренера. – Такой расклад: первой к финишу придёт девочка, потом… Потом… Лукас не разобрал имена. В ушах у него пищало. Даже не от падения, а от того, что бег так резко оборвался. Сейчас под удары его сердца можно было станцевать чечетку. - Ты понял? Ты всё хорошо понял? Я – сын организатора, ясно? Если ты сейчас не сбавишь скорость, а потом в слепой зоне случайно поломаешь себе обе ноги – тебе всё равно никто не поверит. Ноздри носорога раздувались чёрными дырами. Бобр угрожающе прихлопнул землю плоским хвостом-мухобойкой. До Лукаса наконец-то дошло, что происходит. Он сбросил с себя лапы сынишки организатора и шагнул назад. Потупился, рефлекторно выставляя вперёд свои маленькие рожки (они жалко терялись перед единственным, но большущим рогом здоровяка) и постарался глянуть на него исподлобья как можно более отважно и грозно. Ему хотелось стоять перед обидчиками дерзко и нерушимо, но чем сильнее было это желание, тем навязчивее вспоминались Лукасу и его маленькие, по-стыдному маленькие рожки, и трогательные белые пятнышки на спине под беговой футболкой – всё не сходящие следы детства и мальчишества. Ещё и хвост – беленький и по-девчоночьи пушистый – как назло сильно топырился и прилипал к спине, выдавая страх. Хоть носорог и не был хищником, но чужой страх, видно, чувствовал хорошо. Его ухмылка стала широкой, как пузо: - Ну ты всё понял, да, бэмби, малыш? - Я понял, - сказал Лукас и побежал дальше вдвое медленнее. И винил во всём свои рога. ... В общем, с соревнованиями он завязал. И бегал теперь только по улицам – по ночам, от фонаря к фонарю, часто вскидывая голову и подставляясь под их свет, словно под тёплый душ – для удовольствия, уже без претензии на профессию. По натуре своей он был упрям, но малоподкован в плане доказывания и преодоления. Он был силён духом, но слаб психологически – выдерживал обиду стойко, но так же стойко и признавал «да, это меня здорово задело и теперь моя самооценка умрёт всерьез и надолго». Приходилось воскрешать её живительным одиночеством, игровыми победами в сети, чтением умностей, бегом… Он наворачивал круги по городу, видел многое и многих в разном свете и думал, неужели, всё это возникло само по себе? Если всё и всех создала Природа, то кто создал Природу? Почему эволюция развернулась вот так, а не иначе? Неужели, это по чистой случайности кто-то слаб, пуглив и незверим – бегает по ночам в одиночестве. А кто-то – бесстрашен, нагл и почти всесилен? По-хорошему, для счастья - ему бы поменьше думать… Но это было одно из немногих занятий, которое давалось ему легко, и в которое – что главное – никто не мог влезть, будь он хоть трижды сыном самого влиятельного мирового организатора. Так что он бегал, думал. И очень часто - вспоминал. ... В детстве – среди своих – он ещё был так себе бегун. Его догнали и окружили. Вообще-то городок Подлески – очень тихое место. Лукас с матерью жили в квартале оленьих – самом красивом и удобно устроенном квартале, надо сказать: Подлески основали именно олени, и оттого их отпрыски отпрысков поживали здесь на хороших условиях. Почти всё свое детство Лукас был самым счастливым оленёнком на свете. А потом у дворовой ребятни, с которой он рос, носился и втихомолку обгрызал кору с деревьев, стали проклёвываться пенёчки первых рожек. И теперь они его окружили. Им всем было лет по десять; рожки детворы даже успели чуть-чуть подрасти, а макушка Лукаса оставалась гола, как у новорожденного детёныша. - А может быть, Лукас девчонка? – услышал он очередную из насмешек, от которых отчаянно закрывался руками, как от камней или колючек репейника. - Девчонка! Точно девчонка! - А вот у северных оленей даже у девчонок рога растут, а у тебя… - Недоростыш! - Малышок! - Сосунишка! - Мой папа – благородный олень! – надрывным голосом выкрикнул Лукас из центра круга. - А ты что же, ещё и папенькин сыночек? - Нет! Просто у благородных – рога позднее вырастают! Или, по крайней мере, так он себя убедил. Каждое утро он просыпался и первым делом бежал к зеркалу – ощупывать макушку. А после очередного разочарования говорил себе: «Это ничего, это, наверное, просто потому, что у благородных рога растут медленнее; а как вылезут, как вырастут – будут ух! Самые рога из всех рогов!». Впрочем, спросить было не у кого. В их городке не водилось ни одного благородного оленя. - У-у, папенькин сыночек. А где же твой папочка? А у твоего папочки большие рога? Лукас опустил взгляд. Рога у его отца были большие, он это точно помнил. Сейчас-то он, конечно, понимает, что так казалось, потому что в то время сам он был от горшка два вершка. Будь у О`Ленье Старшего действительно большие рога – мать бы не променяла его на местного управляющего, и отец не уехал бы восвояси. Родом он был из Зоотопии. Приехал однажды в их маленькие Подлески, весь из себя горожанин. Благородный олень – такой интеллигентный, образованно-просветленный, возвышенный. И манеры у него – что ты! И шея белая, точно в воротничке. Не удивительно, что его простецкая – от кончиков ушей до пят провинциалочка – мать угодила под это столичное очарование. Но О`Ленье был головастый и сложный. Неконфликтный, скромный зверь, не привыкший бодаться. В конце концов – вернее, достаточно скоро – он немо и бездейственно проиграл мать… этому темпераментному рогачу из местных. Лукас мать не винил. Все женщины так устроены. Олениха видит рога и сразу прикидывает, сколько хулиганов на этих рогах поместится, если на них вдруг нападут в подворотне. Как на эти рога будут смотреть её подруги, и как много на них вскочит пупырок от зависти. Да и её ухажёр оказался очень даже неплохим. Приходил к ним домой и жил с ними на выходных – навещал мать часто; особенно по весне. Держал в порядке хозяйство, подкручивал краны, менял лампочки, покупал Лукасу игрушки и сладости, даже научил его играть на губной гармошке. И очень переживал за его рога. Потому что рога (пусть об этом и не принято громко говорить в цивилизованном обществе) – гордость и достоинство любого мужчины их вида. Именно он тогда пришёл и разогнал потешающуюся над Лукасом детвору. И дал оленёнку чисто отцовский совет: «если бодаться тебе пока нечем – научись бегать быстрее, чем они». И Лукас поплёлся учиться. Рыдая взахлёб. И во всём виня свои никак не растущие рога. … Ему исполнилось восемнадцать лет, а рога у него всё равно вырастали так себе. Зато неумолимо росло желание уехать – нет, свалить! – из Подлесок. А когда он нашёл баланс между своими желаниями и возможностями, то пришёл, да так и сказал матери: - Я уезжаю в Зоотопию. Буду поступать. А потом планирую там и остаться. Мать посмотрела на него так, будто впервые видела. - Первое время поживу у отца. Мы созвонились. Он не против. Взгляд матери чуть изменился. И эту перемену мог уловить разве что сам Лукас. - Он живёт один, - добавил он, потому что понял: про это действительно нужно сказать. – У него никого нет. Похоже, даже в мыслях. Только он. - В мыслях твоего отца всегда был только он, - сказала мать обижено – впервые за всё это время. - Ну, я поеду? - А я в силах тебя остановить? Лукас задумался. Надолго. Его мать даже успела увериться в своей силе и чуть-чуть испугаться; она знала, что разговор этот однажды произойдёт, она невольно себя к нему подготавливала, и теперь нужно было не сбиться с подготовленных заранее слов. - Поезжай. Для этого города ты слишком кручёный. И очень печальный. Поезжай. Только обещай не бросать свой бег. - Я умею не только бегать, - сказал Лукас. - Я знаю, - сказала мама. – Ты прости меня. И вдруг расплакалась. …Через день они прощались очень тепло. Или, по крайней мере, настолько тепло, насколько умел Лукас. - А если ты и дальше будешь тут без меня подвергать себя астении, я приеду, отпилю свой рог, приготовлю из него «Пантокрин» и буду поить тебя с ложечки. Сказал Лукас вместо "береги себя" и "я тебя люблю". Он думал, что после этого мать улыбнётся. Но она только посмотрела на него очень внимательно и сказала с неразгаданным выражением: - Ты очень похож на своего отца. - Надеюсь, что рога у меня всё же будут побольше, - сказал Лукас и пожалел об этом. Отчего-то мать оскорбилась и захлопнула за ним дверь куда громче, чем следовало бы. Лукас уехал в большой город, виня во всём свои треклятые рога. … Отец был… нормальный. Лукас даже не ожидал. Оказалось, что он когда-то работал профессором, и довелось ему побывать в разных учебных заведениях. Теперь он получил какой-то там невероятный, большущий и очень почётный грант, и мог заниматься, чем угодно. Он занялся цветами. Просто собирал их, сушил или просмаливал, а потом помещал в рамки под стекло. Иногда смотрел на них под микроскопом и часто – невооруженным глазом. - Так ты хочешь учиться или только делаешь вид? – спросил у Лукаса отец, когда разговоры о первых впечатлениях от города и удивления «ах как ты вырос!» наконец закончились. - Делаю вид? В каком смысле? - Спрошу по-другому: ты приехал сюда бегать или набираться знаний, которые нигде больше нельзя получить? - Бег я бросать не собираюсь. - Нет, ты меня не понял. Ты собираешься бегать-прыгать или нацелен воспользоваться потенциалом этого чудовища – этого Зверополиса, где величайшие умы царства день ото дня неутомимо… - Я понял. Я приехал учиться, и только потом – бегать. Такой ответ тебя устроит? - Это хорошо, - кивнул не слишком-то рогатой головой отец. – Потому что бегать ты можешь в любом городе. - А ты и в Подлесках мог собирать цветы. Лукас сказал это реакционно – в сердцах. Слова отца отчего-то его глубоко задели. И на мгновение даже показалось, что перед ним сидит далёкий, совершенно чужой ему зверь. - Я тут посмотрел на тебя… - сказал отец после паузы, за которую, видимо, успел переварить высказывание сына до такой степени, что удалось продолжить ровно, будто тот и вовсе ничего не говорил. – Почитал о достижениях, позвонил в школу. Поступай на хим-био, парень. Не в Университет Зоотопии. В специализированный институт. Он небольшой и негромкий, но от него будет прок. С поступлением подсоблю, поговорю с кем нужно. Не надо на меня так смотреть. Я все-таки твой отец и должен сделать для тебя хотя бы это. … Лукас О`Ленье стал учиться в институте имени Утконосова. Друзей у него не было, но был классный профессор – крыс. Рост у него был маленьким, а широта взглядов колоссальной. Именно ему Лукас доверил свою драгоценную идею, свой исследовательский выпускной проект. - Баланс, - сказал профессору Лукас. – Система нового природного баланса. То есть, не окружающей природы, тут баланс и без того идеален, а именно то, что касается нас, зверей. Баланс, существующий в древние времена, был оправдан – цепи питания, поведенческие особенности, повадки, иерархия внутри групп – ничего нельзя было поменять, чтобы не порушить баланс общий. Но теперь, на данной ступени нашей эволюции деление на хищников и не-хищников… простите, не люблю определение «травоядные», так вот это деление сейчас не идёт на пользу нашему обществу. Скорее, даже наоборот. Всё, что нужно сделать, чтобы это деление перестало существовать, наделить и тех, и других одинаковым набором природных характеристик. У крыса блестели глаза, и лысый хвост его подрагивал в нетерпеливом ощущении скорой эврики. Тем охотнее и взволнованнее продолжил один из лучших студентов института: - Я предлагаю вакцину, которая бы могла… Только обещайте дослушать, ладно? Вакцину, которая бы могла… ну, грубо говоря, позволить травоядным почувствовать себя хищниками, а хищникам – взглянуть на мир глазами, гм, травоядных. Речь идёт о корневых вещах. У хищников фактически изменится широта зрительной зоны, а у не-хищников – восприятие вкусовых ощущений и даже системы пищеварения. Примитивный пример: такие, как я, смогут понять, почему они в таком восторге от синтетического мяса. Психологически или, если хотите, «на голову» это тоже повлияет. Будут стёрты все те досадные тени древних инстинктов, опадут линялой шерстью стереотипы. Все смогут бегать со скоростью гепарда, плавать, как белые медведи, слышать все звуковые частоты и одинокого хорошо видеть в темноте. Мы станем действительно равны. Вы понимаете, что это значит? Профессор крыс понимал. Он понимал, насколько утопическая, то есть, гиблая эта идея. Но чисто из вежливости он облизнул передние зубы крайне заинтересовано и велел блестящему студенту выступать с проектом вакцины на научной выставке, куда любил наведываться сам мэр города. Мол, пусть выступит, а все они посмотрят – увидят, что вот, молодёжь об этом думает, и пора уже сделать с этим природным неравенством что-нибудь эдакое. Позволить кроликам и хомякам служить в полиции, например. Организовать какую-нибудь социальную программу… Лукас О`Ленье выступал. На руках у него был вполне рабочий проект; профессор здорово помог с формулами и теперь – гипотетически – всё может получиться. Если правительство постарается найти какой-нибудь ген.материал древних хищника и не-хищника и разрешит ставить опыты на зверях-добровольцах. Видит Природа, сам Лукас первым бы побежал записываться. Публики было много. Все смотрели на него, но Лукасу казалось, что смотрят исключительно на рога. Какие они невзрачные… Нет, такие чахленькие рожки на умных головах не растут… И чего он с такими маленькими рогами так высоко – на сцену – залез? Лукас волновался, дыбился хвостом, сбивался и мямлил. Если кому-то и удалось вникнуть в суть его проекта, воспоминание о пареньке-олене, который в глубине души мечтал походить на льва, быстро таяло в их ушастых головах. В тот день на выставке проектов победили ветряные энерго-вертушки и железная рука, выдавливающая кетчуп по голосовому приказу. Лукас ехал домой и винил во всем свои рога. … Проект не прошёл нигде. О нём написали в студенческой газете и благополучно забыли. Лукас О`Ленье блестяще закончил институт и съехал от отца. Теперь он жил в Тундратауне (и у местных северных олених и впрямь росли ветвистые, совсем не дамские рога) и делил съёмную квартиру с флегматичным барашком. Его звали Цезарь Польский, и в курчавой шевелюре его, вечно спадающей на глаза, можно было отыскать пожёванный карандаш, мятную жвачку, жетон на транспортный ледоход и даже парочку бездомных полёвок. Так они и жили. Цезарь много курил. Лукас много читал. Играл в «Армелло», вечерами спал, а по ночам бегал, когда не работал, и работал, когда работал. Он давно разочаровался в себе как в ученом. Но всё ещё здорово умел смешивать и видеть подходящие пропорции. Так что на плаву его держала барменская деятельность. Материально. Морально же эта работа простреливала ему обе ноги коктейльными вишенками. В первый же рабочий день к нему подошла официантка рыська. Правое ухо её было проколото в трёх местах, а шерсть на грудке уложена так, чтобы та казалась больше и пушистее. - Ну? – спросила рыська. – А ты у нас кто? - Я? – Лукас насторожился. - Ну да. Кто ты на самом деле? Музыкант, художник? Может быть, комик – стендапы пишешь? - Я так похож на комика? - Ты похож на чувака, который забрёл сюда по ошибке, - сказала рыська и прислонилась к стойке бедром. – У нас таких целый клуб. Все тут актёры-музыканты, а это всё – «так, временно», «чтобы денег накопить», а то аренды, транспорт, жрать что-то надо, все дела. Так что? Кем будешь? Лукас был биохимиком и ночным бегуном. Она бы не поняла ни того, ни другого. И он промолчал. - Ты красивый, - сказала рыська. – Хочешь, переспим? Ты вообще как к межвидовым связям относишься? Лукас был ночным бегуном и убежал от рыськи и от этого разговора очень ловко. Только на бегу зацепился своими небольшими рожками за осветительную гирлянду, дёрнулся, паникуя, и сорвал вместе с ней парочку зеркальных шаров. Осколки пришлось собирать самостоятельно, а ущерб покрывать недельными чаевыми. Рыська смеялась и, кажется, хотела неловкого оленька ещё сильнее. Виноваты в этой дурацкой ситуации, конечно же, были… Его рога. ... Смешивал он на ура, но вот барменом (не просто барменом, а Барменом, чувствуете разницу?) был отвратительным: общение ему давалось, как корове - гимнастика. Однажды Лукас коротко катнул по гладкой спине стойки широкую стопку с третьей порцией вязкой «Бьянки» (морошковый сироп, пьяные ягоды, мякоть хурмы). Дамочка зебра – сейчас будто бы вся в чёрную полоску, опрокинула в себя содержимое легко, будто это был тыквенный сок. Глубоко и скорбно вздохнула, наслаждаясь послевкусием на языке. Это было одно из тех редких мгновений, когда она замолкала. Потом она указала на опустошенную стопку в четвёртый раз. Лукас встряхнул морошковый сироп. - Мы с мужем… Мы ведь с ним… Каждое утро вместе готовили тосты на завтрак. Тосты, жареные в сливках… Каждый, каждый день. Ах! – зебра помахала на свои влажные глаза платочком. – А теперь он ушёл… Ушё-ё-ё-ёл! И всякий раз, когда я готовлю на завтрак тосты в сливках, я не могу… Плачу. Каждое утро – готовлю тосты и плачу. Что мне делать? О`Ленье усердно и занято давил ягоды. Но безутешная посетительница, кажется, очень нуждалась в совете. - Как я буду жить?! Вы понимаете? Жарю на завтрак тосты и плачу! Что же мне дела-а-ать?! Всё причитала она. Лукас поднял к ней взгляд и от всей души сказал: - Сварите на завтрак кашу. … Понятно, что друзей у Лукаса – с гулькин нос. И мало кому известно, что за всей этой отстранённостью, хмуростью, колючей честностью, а иногда и язвительной веселостью он старается спрятать свою дичайшую неуверенность в себе. И винит во всём свои маленькие, свои отвратительные, свои мерзкие... ... - Рожки! Только посмотри на свои рожки! К... какие... хрооошенькие! - вдруг беззастенчиво потрогала их подушечкой лапки молоденькая львичка - золотисто-рыжее явление. - Давно я их искала. Они-то мне и нужны! А ну-ка наклонись! Сказала она торжественно. И повесила на них, как на крючок в гардеробе, своё пальтишко. От него пахло духами из веточек инжира и сильно - коктейлями, которые ей смешивал не он. А смешивал, похоже, какой-то дундук, ни нюхом, ни духом не чующий пропорций. Лапы бы такому оторвать. Или что там у него? Львёнка улыбнулась и пьяно повалилась вперёд, врезавшись моськой Лукасу в грудь. В их встрече он тоже винил свои рога. А потом перестал.