Zoormello

Второй ход. Вечер.

Это была не первая приличная таверна на их пути, но пока единственная, в которой сидушки стульев не заламывали ей хвост. Ривер заказала блюдце волчьих ягод, вяленую говядину и молока. И пока где-то там гремели тарелками и осуществляли заказ, долго и задумчиво смотрела на своего последователя, за огромной спиной которого шла весь прошедший день. Со стороны, наверняка, и не ясно было кто чей последователь. Большой, плечистый Горняк как будто предпочитал её не замечать; велел принести ему зелёный салат, кубик соли и пива, много пива. — Ничего, если я буду есть при тебе? — наконец-то сказала Ривер, чуть морща нос из-за запаха дохлых мух в его длинной, неопрятной шерсти и соломы, на которой он привык спать. Горняку не удалось её проигнорировать, а может, он и с самого начала не ставил перед собой такой задачи. В любом случае, теперь он поднял рогатую голову и даже как-то удивленно опустил на стол свою пивную кружку со специальной ручкой «под копыто». — Зачем спрашиваешь? — и это, кажется, были его первые слова за целые сутки. Ривер дёрнула плечами под синим плащом: — Из вежливости. — Думаешь, во мне что-то взыграет, если ты тут передо мной будешь есть мясо неразумных коров? — Но ты ведь тоже… бык. — А ты волчица, — сказал горный бык. — И что, теперь за зад будешь меня кусать? Ривер усмехнулась: завербованный последователь ей нравился всё больше. Беззвучно пришла на мягких подушечках красивая рыська с пушистой грудкой и подносом в лапах. Принесла говядину и ягоды для Ривер и салат для Горняка. Подвялый и жёлтый, надо сказать. Горняк не взял говядины, хоть и мог себе это позволить: Ривер хорошо ему заплатила. Он мог себе это позволить и по деньгам, и по моральным принципам. С давних времён разумные звери ели неразумных. И сейчас редкая свинья не знала вкус свинины. — Но молодец, что спросила, — зачем-то сказал Горняк. — Из вежливости - приятного аппетита. И стал есть. Очень осторожно. Ривер дивилась: он пил пиво, как мужлан, и ел зелень, как принц — обросший, одичалый, но не растерявший привитых с детства манер. — Я заметил на твоём луке следы зубов, — сказал Горняк, взглянув из-под широкого лба, на который падала длинная сосульчатая чёлка, стянутая кое-где маленькими верёвочными узелками. Оказывается, когда не молчал, спутник был дерзок и прям, как рогатый таран — и под его взглядом Ривер хотелось быть вдвое дерзче и прямее. — Иногда я опускаюсь на четыре лапы, и приходится держать лук пастью, — сказала она, слегка прищурившись; будто что-то проверяя. Горняк жевал, и жующее его лицо мало что выражало. А ведь мог и поморщиться для приличия или закатить глаза: в конце концов, в Армелло встать на все четыре конечности вместо двух — уподобиться неразумным, поддаться диким древним инстинктам — всё равно, что поднять лапу и помочиться у всех на глазах. Горняк жевал и запивал салат пивом. Его молчание вызывало в нанимательнице смешанные чувства. — Если стыдно, можешь перестать мне служить. — С чего это? Золото я с тебя уже взял. — Можешь оставить. — Ты давай ешь, — сказал Горняк, видно, чтобы поскорее её заткнуть. — Я сказал, что через горы тебя проведу. И проведу. — Ещё я вою на луну, — вдруг сказала Ривер, даже, кажется, неожиданно для самой себя. — Когда плохо… или, наоборот, очень хорошо, я запрокидываю голову и во весь дух вою на луну. Теперь она отвела взгляд и не видела лица Горняка. Она смотрела в блюдце с волчьими ягодами. Они были похожи на маленькие луны. — Ешь давай, говорю, — сказал Горняк. — Нам идти всю ночь. Ривер не видела, но он сейчас улыбался. Смотрел на её опущенные уши и улыбался. И думал, а ведь по бычьим ушам ничего не поймешь, а у этих забавных щенков с севера – вот, все эмоции на макушке. — Ты честная, — сказал Горняк. — Ты честная, хоть и лук при себе носишь. А то, что он у тебя такой покусанный… Ну что уж тут поделать. Ты думаешь, отчего я мясом себе желудок не набил? Ривер подняла голову. Горный бык дожёвывал последний лист салата: — Ты воешь на луну и опускаешься на четыре лапы. Я жру траву. Коты лижут причиндалы, когда никто не видит. В каждом из нас есть что-то животное. Он помолчал немного. Потом встал. Сгреб все пустые пивные кружки и, собравшись идти к рыське за добавкой, бросил той, за кем теперь следовал: — Ты ешь. Выдвинемся с первой звездой. И это… если будет тяжело… Если будет плохо или, наоборот, хорошо, ты вой при мне. Вой, не стесняйся.

***

А потом, припоминая Горняку этот случай, который она назвала «телячьей нежностью», Ривер всякий раз смеялась и приговаривала, варварски разрушая всю душевность воспоминания: — А ведь все-таки хорошо, что я не кот, правда?