nEver

В глазах Кенши сверкают алые звезды, мерцая и пульсируя странной темной энергией, пробившей трещины на его верном мече. — Остановись, отец, — умоляюще просит мальчишка, надеясь всей душой, что вытащенные наизготовку лезвия ему придется спрятать обратно. — Прошу тебя, не надо. Кенши зло ухмыляется в ответ и качает головой. — Знаешь, я даже рад, что твоей матери больше нет — ей не придется смотреть на это. Она не увидит твоего позора, твоей смерти… — Не смей говорить о моей матери! — выкрикивает парень. На щеках блестят слезы: он ничего не понимает. Это не его отец, который так долго добивался прощения единственного сына, сейчас стоит перед ним с насмешкой в колючих огоньках слепых глаз. Это не его отец, который все эти годы жалел, что судьба разделила его с единственной возлюбленной, сейчас оскорбляет дорогого им обоим человека. Нет, это не он: в преувеличенно насмешливом тоне и прямом незрячем взгляде, в расслабленной позе и небрежном обращении с трепетно любимым Сенто — кто-то другой. Что-то другое. — Ты — маленькое ничтожество, — продолжает Кенши, будто пропуская мимо ушей отчаянный возглас противника. — Как жаль, что Красные Драконы не прикончили тебя тогда вместе с твоей шлюхой-матерью. Я надеялся, что ты выйдешь лучше: я подарил тебе такое наследие — свою силу — я нашел тебе в учителя лучшего из мастеров, а ты… ты не оправдал моих надежд, сученыш. — Замолчи… На то, что мальчишка почти плачет от злости и бессилия, он не обращает никакого внимания. Сплевывает на землю, кривит губы в злой усмешке и ждет, когда же натянутые, как тетива лука, нервы, наконец, сдадут, и он стрелой с обжигающе-желтым острием помчится навстречу неминуемой гибели. — Я должен был сделать это раньше, гораздо раньше… — Заткнись!!! Слова все же доводят до точки кипения. С отчаянным рыком отравленного зверя Такеда бросается прямиком на отца, забывая о том, что в ближнем бою его гарантированно настигнет поражение — гнев и обида превыше сознания. Открытый бой с тем, кто сильнее, ловчее, быстрее, с тем, кто читает его, словно открытую книгу, кто знает наперед каждый его удар — роковая ошибка: Кенши блокирует первый прямой выпад, выворачивает запястье, а за ним выбивает локоть, оставляя всю левую руку бесполезно болтаться вдоль корпуса недееспособным куском плоти. Слишком поздно парень понимает, что бежать уже некуда, а дальнейшие попытки заранее обречены. Души внутри Сенто кричат и извиваются, их вой на сотни разных голосов сбивает его с толку, затягивает, заставляя пропускать удары один за другим. По защитному костюму пролегает глубокий разрез оскверненного острия, задевая кожу, и тычок рукоятью в корпус оставляет от защиты бесполезную горсть больно впившихся в плоть осколков пластика и стали. Это не поединок, не честный бой — скорее просто не слишком быстрое убийство: сломать его тело, его волю, его разум, а затем уничтожить окончательно. Последней попыткой защитить себя Такеда наугад выбрасывает хлыст здоровой рукой, вслепую пытаясь задеть врага, который кружит над ним в смертоносном танце, оставляя на коже новые царапины, порезы и засечки, но снова ошибается: прежде, чем открываются лезвия, перехваченный отцом хлыст тугими кольцами обвивает его ноги. Подсечка. Он падает, окончательно запутываясь в стальном канате. Щелчок. Лезвия по всей длине вонзаются в упругую плоть и разбивают кости. Такеда кричит от боли. Лежа на земле, в пыли, он чувствует, как липкая вязкая кровь стекает из бесчисленного количества ран на ногах, и надеется, что погибнет от потери крови раньше, чем его добьет отцовский меч. Две алые звезды мерцают над ним в темном небе, испещренном алыми трещинами — может, это и не плохо? Может, там его ждет мать? .. Теряя сознание, он отмечает на границе слуха громовой раскат и треск оранжевого пламени…

***

Они изгнали демона страшной ценой, но даже магия оказалась неспособна заново срастить раздробленные кости. Кенши стоит на коленях перед инвалидным креслом, сжимая ладони сына своими, и не знает, как сможет жить с этим дальше: его единственный наследник уже никогда не встанет на ноги, не отправится в путь, не примет бой. Он не может видеть на себе пустого и равнодушного взгляда, но чувствует, как спокойно, без дрожи, Такеда забирает руку из цепкой хватки отца и большим пальцем стирает соленую каплю, вырвавшуюся из-под намокшей алой повязки. Он ничего не говорит. Вот уже два месяца, прошедшие с того злосчастного дня, он ничего не говорит и всегда выглядит так, будто вокруг нет никого: ни докторов, ни медсестер, ни Кейси, что пытается подбодрить его шутками, ни Джина, что рассказывает новости о Земном и Внешнем царствах, ни Джеки, которая долго сидит с ним рядом в больничной палате, не решаясь заговорить, ни отца, который каждую неделю в одно и то же время приносит свежие цветы и запах спекшейся крови на полах бардового плаща. Даже мастер Хасаши — человек, с которым они жили и сражались бок о бок столько лет, не смог пробиться сквозь стальную стену холодной отрешенности от всего остального мира. После того суетливого муравейника, коим Такеда видел военный госпиталь, фамильный особняк отца встречает его приятным безмолвием и уютом. Он был здесь всего один раз, когда после чая и короткой беседы, грозившей сорваться на высокие тона, отказался жить здесь, предпочтя вместе с сослуживцем квартировать поближе к расположению штаба SF. Теперь же дом был всецело готов принять его и, возможно, никогда больше не отпускать. Такеда видел это по светлым полоскам на паркете в местах, где были заботливо сняты пороги, по неумело залатанным отверстиям там, где дверные ручки перенесли ниже, наконец, по ясным кругам на пыльных комодах, с которых убрали все хрупкие предметы, и наглухо закрытой тренировочной комнате. Отныне здесь его тюрьма и невольный надзиратель-отец, всегда усталый и грустный, приносит ему ужин в те зябкие вечера, когда ему особенно тяжело самому выбираться на кухню из-за постоянно преследующих болей в ногах и мигреней. Кенши каждый раз непременно пытается завести с ним беседу, зная, что все его попытки все равно обречены на провал, но иначе хоть немного, всего на пару часов, побороть, заглушить чувство вины ему не удается.

***

Ветер в долине — это скалы дышат во сне размеренно и глубоко. Это скалы, касаясь острыми макушками пушистых туч, грезят о том, что было, что будет, и о том, чему не суждено случиться. Это место, этот дом — запах смолистых сосен и кленов, сырости молочного тумана, мягким хлопковым одеялом укрывшего их от серого неба. Палые листья под колесами инвалидного кресла источают сладкий аромат корицы и меда, он осторожно скатывается на пылающий красками осени ковер и рукой отталкивает ненавистную железяку так далеко, насколько хватает сил. Он тоже дышит глубоко и спокойно, мглистые перья тумана оседают на щеках слезами и, скатываясь по смуглой коже, крупными каплями падают в траву. Одежда скоро пропитывается насквозь влагой и плечи трогает легкая дрожь. Он закрывает глаза, позволяя тяжелому воздуху втекать в его легкие, а затем открывает их, чтобы увидеть стоящего рядом бога Грома. — Как твое самочувствие, Такеда? Несколько секунд Рейден наивно ждет ответа, но оказывается не удостоен даже взглядом: парнишка смотрит как будто сквозь него и молчит, продолжая перебирать в руках палые листья. — Я вижу, — кивает бог. — Врачи говорят, без изменений? Сожалею. — Эй! — возглас заставляет его обернуться: со стороны дома к ним стремительно и неотвратимо приближается Кенши, и, судя по внешнему виду, он совсем не рад непрошенным гостям. — Отойди от моего сына, Рейден. Вот он уже всего в дюжине шагов. — Зачем ты пришел? Его лицо перекошено злостью и отчаяньем. — Во что впутываешь нас на этот раз? Рейден знает — даже в мирное время он опасен и без своего верного меча. — Сколько еще горя и бед ты намерен принести моей семье? Рейден видел — страшнее собственной ярости у мечника оружия нет. — Там, где ты появляешься, всегда гибнут люди. — Я не мог знать этого, не мог предугадать последствий, — тщетно пытается оправдаться бог. Такеда все так же безучастно рассматривает мокрые пестрые листья в руках, словно он здесь совершенно один, и нет рядом непутевого бога-защитника, послужившего виной его беспомощности, и нет рядом убитого горем отца, собственноручно сломавшего его ноги, будучи одержимым темной магией. Их двоих не существует в его маленьком пустом мире. Жухлые листья и промозглый туман существуют, а эти двое - нет. О, какое, наверное, счастье, — думал он однажды, еще до травмы, — впускать в свой мир только то, что хочешь в нем видеть. — Уходи, — Кенши сокрушенно качает головой, присаживаясь на одно колено рядом с парнишкой на сырую землю. — Оставь нас, ты уже достаточно зла принес мне и моим близким. В твоей войне я потерял Сучин. Твои авантюры едва не забрали у меня сына. Снова. Просто уходи. Он мягко вынимает из слабых пальцев своего ребенка грязные лоскуты догорающей осени и, обняв озябшие ладони своими, пытается согреть их дыханием. Получается плохо. — Я пришел предупредить, — Рейден говорит спокойно, словно все обвинения были просто пустым звуком. — Они ищут вас, Кенши. Ищут вас очень старательно. Возможно, пока мы беседуем здесь, они уже нашли дорогу к твоему дому. — Тогда путь приходят! — огрызается мечник. – Все, до одного! .. Кенши хочет рявкнуть еще что-то не лестное в адрес бога Грома и тех, о ком он пришел предупредить, но потрясенно замолкает вдруг. Такеда медленно тянет руки к себе, только, вопреки ожиданию, не забирает их, а неловко повторяет жест отца, вдыхая в сложенные ладони крохи собственного зыбкого тепла. Мужчина чувствует, как его мышцы начинает сводить от холода, и, обнаружив коляску на почти недосягаемом для юноши расстоянии, снова качает головой — он не смирится. Конечно же, он никогда не смирится. Как когда-то не мог смириться с собственной слепотой его отец. Он будет так же упрямо биться о стены собственной ограниченности, только вот вряд ли станет сильнее от этого. — И что же будет, когда они придут? — тон бога не означает ничего хорошего. Равно как и его присутствие. — Ты сможешь защитить себя, но не его. Твой сын станет тебе обузой, Кенши. Такеда дрожит все ощутимее. Нужно отнести его в дом, дать сухую одежду, теплое одеяло. Заварить свежего чаю, развести в камине огонь, состряпать что-нибудь к ужину… Дел немало, скорей бы ушел этот чертов глупец и обманщик, скорей бы покинул их скромную обитель и тихую размеренную жизнь. — И что ты предлагаешь? — уже почти рычит Кенши. — Отошли его к Ханзо, на время, — Рейден в привычной своей манере складывает руки на груди. Он делает так, когда полностью уверен в своей правоте, а как известно, его уверенность еще никому не сулила добра. — Там он будет в безопасности, а ты… встретишься с врагом лицом к лицу, не боясь за свое дитя. Кенши фыркает, нервно поводит плечами. Все-то этот наглый божок знает лучше него… — Ханзо нет дела до калеки, — он не смотрит на собеседника, продолжая держать сына за руки. — Я не смогу просить его взять на себя эту ответственность. Даже на время. Отстранившись, наконец, мужчина поудобней перехватывает растерянно сидящего в высокой влажной траве юношу, и поднимает его на руки так легко, словно тот совсем уж невесомый. Такеда робко жмется к его груди, поближе к теплу, и его можно понять: в прошлый раз, оставшись совсем один, вдали от своего кресла, он просидел на холоде так долго, что воспаление легких побороть им самим не удалось. Это был первый раз за прошедший год, когда в их дом ступила нога постороннего. — Зато ему есть дело до своего ученика, — настаивает на своем нарушитель спокойствия и уединения этих двоих, так дерзко, что если бы не столь деликатная ноша — Кенши уже давно бы врезал раз-другой по самодовольному лицу. — Да и свидание с учителем пойдет мальчику на пользу. Не утруждая себя тем, чтобы дослушивать весь этот бред, мечник отворачивается и идет обратно в дом. — Уходи, Рейден. Вот он уже в дюжине шагов. Не оборачивается. Жемчужные нити тумана едва ощутимо звенят от его дрожащего голоса.

***

А дальше все случается ровно так, как предсказывал Кенши, решивший все же не пренебрегать советом глупого бога. Где-то в глубине души он знал, что Красный Дракон никогда не найдет их в этом убежище в горах, потому что едва ли есть живые, способные рассказать об этом месте. И все же боялся. Боялся, что одни, в безлюдной долине среди глухих скал, они останутся беззащитными, застигнутыми врасплох собственной недальновидностью, поэтому все же отослал сына подальше. Думал — что к старому надежному другу, оказалось — в жадные лапы самой смерти. Создавалось ощущение, будто они всё знали, предвидели, а может — и мечник так странно не сомневался в этом — здесь был замешан их внезапный добродетель. Просто условленным вечером Ханзо так и не дождался старого друга в гости, а наутро перед воротами храма в пустом инвалидном кресле нашел аккуратный конверт с письмом и перевязанной желтой ленточкой прядью пропахших дымом и сыростью небрежно срезанных черных волос. Как вызов. Грубый, неряшливый, сродни оскорблению или даже плевку в лицо. Как объявление войны только им двоим, потерявшим в эту ночь кто детей, а кто учеников. А, впрочем, то была не война, то была охота, где каждый был уверен, что именно он — вовсе не жертва. И те, что стояли полукругом, недвижимые, словно менгиры, и, поблескивая карминовыми огоньками неживых глаз, нервно подрагивали пальцами над потертыми резиновыми рукоятками пистолетов-пулеметов. И те, что в холоде и спокойствии шествовали почти что на плаху, эхом своих шагов заглушая сполошный стук собственных сердец, отдающийся бешенным ритмом в висках. То была еще не месть, оплаченная уже сполна утратами и пережитой болью, в которой не страшно было окунуться с головой и может даже утонуть, то был торг, а значит им обоим еще было что терять. Предмет сделки эти наивно привезли с собой — а иначе никто бы и не согласился на встречу. Такеда тихо сидит на холодном замусоренном полу в центре полукруга, увлеченно наблюдая за лужицами каплющей со сводов влаги и вовсе не обращая внимания на зияюще-черную пропасть нацеленного в затылок дула. Равнодушный палач, равнодушный топор, равнодушная жертва. Его руки свободны — в конце концов, что такого может выкинуть беспомощный калека, чтобы его бояться толпе вооруженных негодяев? — но даже с этого расстояния Ханзо замечает, что лицо у парнишки изукрашено несколькими свежими кровоподтёками: он, вероятно, хотя бы пытался сопротивляться. Ханзо сильнее стискивает кулаки. Он никогда не выказывал жалости или злости, какие бы травмы Такеда не получал на тренировках и в бою, но поднять руку на инвалида — как же низко, бесчестно, хотя, впрочем, как раз под стать Красному Дракону. И поэтому Хасаши только сжимает до боли нагревшуюся стальную цепь любимого оружия: ему уже хочется рвать, хочется жечь, испепелять, разрывать на куски, но нельзя — мальчишка, бездумно пялящийся вдаль пустыми глазами, держит его на месте, заставляя подчиняться всем приказам хозяина равнодушно-черного пистолета. Незнакомец насмехается, глумится, издевается над ними. — Бросьте оружие, — требует он. Они подчиняются. Не могут не подчиниться. Цеп, стальной змеей скатившись по руке вниз, печально звенит по пыльному полу. Грустно и коротко звякают друг о друга бесполезные мечи. Протяжно звенит о щербатый бетон выпущенный из рук Сенто. — На колени, — скалится он. И снова они подчиняются. Тихо. Безмолвно. Безропотно. — Видали, парни, — хохочет он, оборачиваясь. — Калека, а как славно держит на поводке опасное зверье. Наемник зло тычет пистолетом в шею мальчишке, не прекращая смеяться. Дурной знак. Кенши знает это, прочувствовал уже однажды на своей шкуре. Драконы не торгуются, Драконы не меняют. Они убивают всех, чтобы некому было мстить. Такеда мстить уже не способен. Его смерть совсем никому не нужна, она здесь как бы между прочим, затесалась своей среди чужих. Но она, никому не нужная, студит ему руки, приглаживает волосы, да только и ждет момента, чтобы позвать за собой — уж её-то одну он послушает. Кенши слеп, но он один видит её. Кенши не слышит, что она шепчет на ухо его сыну, но отчетливо чувствует, как тот соглашается. Почти невидимым жестом Такеда достает из сапога припрятанный нож, и молниеносным движением перерезает сухожилия своему пленителю. На ликование у мечника остается всего один миг — его спустя, пространство склада наполняется криками и суматохой. Наемник, державший на мушке юношу, падает на спину, подавившись воплем боли в осипшем горле. Этот звук — сигнал. Теперь можно, теперь все позволено и льется на врага трескучее оранжевое пламя: хрустит стеклами мертвых глаз, жрет легко воспламеняющийся пластик, давит тонкие механические пальцы. Их много, но даже для двоих недостаточно, а маяком в живом море плоти, крови и огня им как-то особенно добродушно улыбается парнишка. Гром. Двое замирают и каждый касается тела в поисках раны, но не один не находит. Выдох. Такеда вытирает с губ кровь, первые несколько секунд даже не понимая, что произошло. Водоворот. Звуки смешиваются в одно невыразимо-жгучее пятно и краски затопляют слух прозрачной толщей. Он плавно заваливается на бок, обманчиво чувствуя, что проходит целая вечность прежде, чем он касается пыльного пола заброшенного склада. Кенши кричит. Отчаянно, яростно, не так, как кричат люди. Так, скорее, вопят злые демоны. Ударная волна чистого пунцового пламени расходится под темными сводами, а когда затихает, еще мгновение кажется, что не подействовало. Ровно мгновение ничего не происходит, как будто злоба, породив чудовищной силы вспышку, была совершенно бессильной. Но Кенши уверен в обратном. Он убирает Сенто в ножны и в тот момент, когда рукоять звонко щелкает о металлическую окантовку, окружившие их Красные Драконы оседают на землю горстками пепла. — Такеда… Он валится на колени и аккуратно, стараясь не навредить, поднимает мальчишку на руки, чувствуя, как по пальцам заструилась вязкая кровь. Все, чем он может помочь сейчас, это попытаться зажать рану, но, кажется, этого недостаточно: пуля прошла насквозь. Кровь везде — на полу, на руках, на потемневшей одежде юноши. Её слишком много — липкой, горячей, быстро покидающей слабое тело. — Не закрывай глаза! — Кенши тщетно пытается привести сына в чувства, но тот уже совсем не слушает. — Не отключайся, не вздумай даже умирать! Руки дрожат, не слушаются, не желают ровно и туго накладывать придуманную наспех повязку. А кровь все бежит, убегает из тесных артерий, находя свободу в бардовом озере на щербатом бетоне. — Мы вытащим тебя отсюда! Ты слышишь меня?!… Такеда не слышит, Такеда все пропускает мимо ушей. — Пап… — Говори со мной, — сквозь слезы шепчет слепой мечник, пытаясь перемазанными в крови руками её же стереть с посиневших губ сына. — Пап, не волнуйся, — звуки выходят глухие, булькающие, едва разборчивые. — Я люблю тебя, пап… Он больше не откроет глаза и застывшее выражение умиротворенности, спокойная полуулыбка вряд ли покинут бледнеющее лицо. — Издох твой ублюдок, сука!.. Позади него заливается хохотом подлая тварь, пустившая пулю в спину. Недолго заливается: мерзкая рожа скоро встречает тяжелый сапог Ханзо, а после короткого знакомства с его мечом затихает вовсе. Скорпион еще раз с чувством пинает бездыханный труп и возвращается к Кенши. «Ему уже не поможешь», — не говорит он, касаясь рукой плеча старого друга. Говорить тяжело — еще тяжелее будет так же молча хоронить мальчишку на заднем дворе храма, где он когда-то в полном одиночестве вбил больше сотни безымянных глиняных табличек. Мечник нехотя поднимается на ноги. Вынимает из ножен Сенто. Клинок дрожит в его руках. Ханзо успевает сделать лишь шаг, чтобы остановить, но вместо предположенного самоубийства, Кенши размашисто швыряет меч в дальнюю стену, прочерчивая за ним непривычно-алый след телекинетического удара. Прорезав вспышку молнии, клинок словно в масло входит в каменную стену почти до рукояти, приковывая к ней пораженного бога Грома. — Ты знал, — сухо констатирует человек, уже проворачивая лезвие в груди лжеца и предателя. — Кенши, выслушай!.. Но он не слушает. — Ханзо, пожалуйста!.. — едва ли не молит Рейден, заискивающе глядя на бывшего союзника, но тот почему-то остается безучастен. Лезвие проворачивается меж ребрами почти до половины. — Я не мог смотреть, как ты чахнешь от горя в своей лачуге до конца времен, — вяло и неубедительно объясняется бог. — Как ты убиваешь в себе воина, которого я создал! — Поэтому допустил все это?! Воздух вокруг телепата вновь вспыхивает алым — темной магией и черной злобой. Воздух раскаляется, оплавляя Рейдену лицо и обугливая влажную одежду, причиняет боль температурой, недостижимой даже самому Негасимому пламени. Меч проворачивается полностью. — Но ты стал сильнее! — вопит то ли сквозь агонию, то ли сквозь восторг обезумевший бог. — Через смерть стал сильнее!.. Фразы закончить он не успел: осыпался под ноги горсткой божественного пепла. Клинок возвращается обратно в ножны. — Расскажи мне о смерти. Расскажи мне еще…