nEver

Его маска, похожая больше на некое подобие короны, скрывает наглухо почти все лицо – задумчивые морщины на лбу, напряженные скулы, удивленный изгиб бровей, поджатые в тонкую ниточку губы. Почти. Серые глаза смотрят в отчаянном первобытном ужасе снизу-вверх. Взгляд скользит по запыленным кожаным сапогам и потертым черным джинсам, истрепанному нагруднику и перештопанному драному плащу – и упирается в дуло кольта. Решительное, уверенное, бесстрастное дуло кольта. Палец замер на спусковом крючке. Не дрогнет. Не пощадит. Так странно принимать эту смерть – так не вовремя. Он тянет руки. «Остановись!», – хочет кричать. «Остановись, прошу!», – но ботинок на горле душит слова. Вовсе не трусость, нет. Совсем не предательство. Просто желание жить. Такое отчаянное и сильное, что заглушило бы даже совесть и гордость, боль, униженье, обиду – все сломается-срастется, стерпится и перетрется, только одно для него останется вечным и важным. Желание жить. «Маленький принц», – усмехается Эррон, прижимая подошвой к нагой груди царственную спину к сухой и колючей земле. Усмехается и взводит курок. Он не хочет стрелять, но… Желание жить. Просто желание жить. Или он сейчас, или позже они его. Третьего шанса не будет. Будет позорная казнь, паршивая смерть. Лучше, конечно, в бою – пусть даже не честном. Лучше уж даже так, на земле, вместо него: голой спиной на острых камнях, с дулом у переносицы, с острым желанием и без надежды – жить. И в этот раз пронесло. Опять. Отделались легким испугом, разбитой губой и распоротым предплечьем. Пустяк. Ничтожный против неоспоримого факта. Живы.

***

Лучших друзей и лучших врагов заводить одинаково сложно. Всех, кто помнил их первую встречу, они давно уже пережили. Игрушка колдуна, она же – его почти-вечный личный убийца – да потешный солдатик императорской армии, иже – божество на короткой привязи – а между ними года, событья, интриги, империи. И ненависть. Жгучая, страшная, страстная. Ненависть с первого взгляда, с первого жеста, с первых не сказанных слов. Притягиваются только противоположности, подобные же то ли отталкиваются, то ли растворяются друг в друге без остатка. Разные цели и разные средства, разные поводы. И одно на двоих – страсть, ярость, ненависть – желание жить. Казалось бы – что тут общного? Только такого больше не сыщешь ни в одном из миров. Злое, изменчивое, не совместимое с волею рока, не достижимое в целом, но непостижимо заманчивое в частности – не просто желание не-умирать. Попытки убить друг друга так ни к чему и не привели: бои на арене, спарринги, пьяные драки – судьбы и случаи их рассудить отказались. Что было дальше? Одно лишь сплошное безумие. Легкий испуг, разбитые губы, распоротые предплечья. Страх за свою жизнь – баланс на краю пропасти со сломанной ногой. Страх за чужую – попытка вдохнуть, не имея в груди целых ребер. «Маленький принц», – насмехается Эррон, даже принимая, что в свои сотню с лишним все равно младше на пару тысяч лет. С лишним, конечно. Сложно спорить пистолету с магией, пороховой вспышке с водной стихией, не-смертному с полубожественным – но как-то выдерживают. Каждый раз проносит.

***

После боя опять на условленном месте – кто же их кинется? Усталые, побитые, злые-довольные. У одного – зашиты грубой ниткой губы. У второго – перемотано грязным отрепьем предплечье. Также, как в первый раз. Также, как всякий раз. Сидят, и молчат, и тихо-тихо смотрят вдаль. В ясную ночь, принаряженную мехами-тучами, украшенную алмазами-звездами. – Я думал… я до последнего верил в то, что все-таки выстрелишь, – один не сдержан. – Не сегодня. Я обещал убить тебя в честном бою, – второй не многословен. – Я был побежден вполне себе честно. Я, божество – пустышкой, самодуром! – Не мной, – отрезает Блэк. А Рейн улыбается, даже смеется. Ему не надоест эта игра еще где-то тысячу лет, ну а может быть целых две, если оба все так же будут дышать желанием жить. Странный он, опасный и в своих затеях причудливый. «Смотрите, как в город заходит ковбой, истрепан и грязен» Зачем-то заводит он дурацкую песню, которая так раздражает попутчика. Голос у него низковатый, но мелодичный. Чуть хриплый, но, впрочем, не менее от того приятный. «У него черны глаза, длинны волосы и морщины красят хмурое лицо» Низко нахлобученная шляпа о широких полях оказывается в чужих руках. Любопытство, впрочем, не порок – можно разок и сжалиться. Только вот не шляпа ему нужна, ни в коем случае. «Он – рука правая дьявола, с ним повязанный, с ним повенчанный» Все труднее сдержать улыбку собственную – его правда, что с дьяволом. Пусть сколько хочет выдает себя божеством, а коли не смыть с леопарда пятен, так и ему никогда не избавиться от повадок лукавого. Даром, что крестик на шее против него бессилен. «И во всех мирах и во всех жизнях даже страх отказался от него-отступника» Страха нет. И смерти нет. Все это иллюзия, дымка за завесой сознания. Все тайное становится запретным, а все запретное – желаемым. Такова природа. «Почему вечно смотришь – и никогда не видишь?» Глаза в глаза. Ломая барьеры, проникая за зеркала. Забираясь пальцами в те потаенные части души, о которых и сам никогда не узнал бы, но раскрывая другому, выворачивая наизнанку. «Почему вечно ищешь – и никогда не находишь?» Ладонями по коже. Ногтями по плечам. Подушечками по шрамам, как будто по карте неведомых стран или несметных сокровищ. Отметин от раза к разу все больше – так и должно быть. Пусть рисунки меняются, пусть увлекают снова и снова. «Почему лишь поцелуй способен в холодное мертвое сердце вдохнуть крохи жизни?..» Губами по бьющейся жилке. Выше. Языком по белесым ниткам и спекшейся крови. Выше. Выпивая до дна, растворяя в себе, в одном на двоих – желании жить. «Мой маленький принц», – думает Эррон, прижимая всем телом к нагой груди изодранную царственную спину к шелковой простыни.