Наследство

      Спутанные волосы, за которыми не ухаживали, кажется, вот уже целый год, оставляя их на попечение ветра, временами холодной воды и щетки со сломанными зубьями, скатывались по плечам, цеплялись за тонкую шею, частично сокрытую воротом платья, и почти прилипали к уставшей согнувшейся спине. Подпирая тяжелую от обилия мыслей голову, напоминая болванчика, брюнетка глядела в окно занюханного кафе: на улице суетились люди, сталкиваясь и перемешиваясь друг с другом, как чаинки в заварнике, и радовало, пожалуй, только начало весны.       За потрескавшимся пианино, которое пострадало от пролитых напитков, вывернутых неуклюжими официантами блюд и просто неумелых пальцев, что пытались сыграть вальс, сидела худощавая и даже болезненная девушка. Ее тонкие, по истине привлекательные пальцы ласкали черное-белые клавиши, перескакивая с одной ноты на другую, соединяя и перемешивая их. Юная пианистка то вздрагивала, то наклонялась к инструменту, словно слушая, что тот нашепчет ей в очередном мимолетном перерыве. Ее русые волосы покачивались, челка прилипала к вспотевшему лбу, но невинная и еле заметная улыбка селилась на искусанных и сухих губах.       Когда из-за двери, что вела на кухню, показался тучный мужчина с злым лицом, вечно агрессивным и недовольным, пианистка оборвалась посреди композиции, неловко подскакивая и пряча взгляд. Ее глаза почти уткнулись в прогнившие местами половицы, а повар грубо ухватился за хрупкое плечо, заталкивая официантку на кухню. Брюнетка, что по-прежнему наблюдала за уличной картиной, печальной и вовсе не двусмысленной, только тяжело вздохнула, осознавая, что музыкальная пауза затянется… Вероятно, она затянется навсегда. —Кофе здесь паршивый, — выдохнула девушка в самую чашку с остывшей темной жижей, вынуждая волны пройтись по поверхности напитка. Впрочем, вкус уже давно не волновал Энн Винтер — почти залпом брюнетка опустошила треснувшую чашечку, оставляя ту на блюдечке.       Взгляд светлых глаз зацепился за настенные часы, когда девушка стаскивала с покосившейся вешалки у выхода тонкое пальто (словно Энн могла куда-то спешить), а после она толкнула скрипучую дверь, чей скромный писк на пару мгновений нарушил шум кафетерия, вынуждая одарить взглядами уходящего посетителя.       Слишком яркое для начала весны солнце врезалось в лицо, заставляя чуть ли не пошатнуться, звуковая волна ударилась в уши, вынуждая череп затрещать от подобной уличной какофонии, и слишком приторный аромат впился своими незримыми руками в ноздри, словно нарочно растягивая их, дурманя вкусовые рецепторы и обоняние.       Птицы, заблудившиеся в серости Лондона, истерично кричали, перескакивая с мостовой на бортик ближайшего моста или крыльцо подъезда, мусор носился вихрями по площадкам и узким улочкам, не зная, куда ему прибиться, а люди… Они почти остервенело сталкивались друг с другом, надеясь, что им удастся впиться в чье-нибудь горло, утоляя свою жажду, скопившуюся за будние дни. По крайней мере, так казалось Энн.       —Мисс, купите цветок! — раздался откуда-то снизу тонкий голос, почти неслышный среди уличного хаоса, и Винтер удивленно вскинула брови, невольно приседая, чтобы оказаться на одном уровне с малышкой.       Девочка была наряжена, вероятно, в лучшее из имеющихся платьев, впрочем, протертое местами. В руках у девочки была плетеная корзинка с выбившимися прутьями, а в лукошке покоились розы. Источник сладкого аромата, дурманящего и словно увлекающего за собой, стал понятен. Крошка протягивала девушке со спутанными волосами, по-прежнему прижимающимися к спине, но прячущимися теперь под пальто, цветок с обрезанными шипами, заглядывая в самые глаза. Она вглядывалась в лицо Энн отчаянно и почти жадно, но в то же время умоляла ее. Терпеливо девочка повторила:       —Мисс, купите цветок?       Винтер все еще сидела рядом с девочкой, отчего-то распахнув губы в так и не вырвавшейся наружу фразе отказа. Энн прекрасно понимала, что сама бережет деньги и почти борется за каждую монету, подрабатывая в кабаке хозяйки, у которой снимает квартиру, но отказать этому наивно-доверительному взгляду она оказалась не в состоянии. Блестящая монета была обменена на дитя природы, которое, однако, уже через пару дней погибнет, увядая от удушающих объятий городского воздуха.       Пропищав какую-то благодарность, подскочив на месте и спрятав заработанную монету в карман передника, девочка затерялась в толпе. Какое-то время слышался ее звонкий голосок, а затем лихорадочный шум, из которого не было возможным выудить что-то четкое и стоящее, поглотил улицу.       Втягивая аромат цветка, Энн неожиданно подумала: «Прикасалась ли я к розам раньше?»       В этой части столицы, где ютилось крохотное кафе, внешний вид которого был столь же отвратителен, как и меню, редко можно было услышать довольные голоса, смех или рассуждения о великом. Здесь не обсуждали новый роман ранее неизвестного автора, не замечали музыки и талантов, не обращали внимания на слезы. Люди здесь были черствыми, неприветливыми и холодными — думали о собственных проблемах. Но стоило узким улочкам превратиться в просторные проспекты, где люди смешивались с колесами и лошадьми, как количество нулей на ценниках в магазинчиках и лавках увеличивалось, да и лица становились удивительно приветливыми и жизнерадостными. Колорит нарядов бил по глазам, заставляя иногда отворачиваться, смех женщин щекотал уши, будто лаская мочки с безвкусными сережками, а продавцы почти убеждали покупателей, что безвкусная и откровенно уродская вещица на пышногрудой даме (ее формы, как волны, переваливались через края корсета) смотрится невероятным образом. Магазины, рестораны, выставочные площадки, чистота или — в противовес этой части Лондона — сырость и серость, ментальная болезнь обывателей и грязь — ничто из этого не казалось Энн Винтер «правильным». Она была уверена, что когда-то знала значение этого слова, однако сейчас очень сомневалась в том, что является нормой, а что противоречит имиджу. Энн не могла толком сказать, чего хочет и к чему стремится, и это, определенно, пугало брюнетку, но хуже становилось только от того, что память была раздробленной, как кости попавшего в аварию водителя.       «Кто-то словно выдернул или вырезал огромные куски, лица, слова и голоса. Лишил нескольких лет жизни…» — признавалась в повторяющихся мыслях самой себе Винтер. Когда сон не шел, девушка, ютящаяся на крохотной кровати в своей небольшой квартирке, обычно сбрасывала ноги с постели, притрагиваясь голыми ступнями к холодному полу (чтобы ощущать реальность происходящего) и всматривалась в потолок. Энн ничего не искала на белом полотне, но такое занятие стало привычкой. Или же тратой времени.       Сейчас же роза в руках не давала покоя. Брюнетка, перехватив стебель цветка, только скривила лицо, понимая, что выдернули далеко не все шипы. Крохотная капля скатилась по бледной коже, прочерчивая своеобразную кривую, а после скрылась за рукавом пальто. Словно ища уже успевшую смешаться с цветом платья алую беглянку, Винтер заглянула в рукав, находя только пятнышко от крови. Смирившись, девушка поплелась в сторону Темзы, теперь посасывая раненный палец.       «Розы мне определенно нравятся», — размышляла Винтер. Она порой шагала на носочках, пытаясь не наступать на определенные камни ухабистой мостовой, временами и вовсе прижималась к бортику моста, вглядываясь в разводы реки: ветки, остатки льда и редкий мусор, вскоре вылавливающийся рабочими, проносились внизу, увлекая, кажется, одинокий взгляд брюнетки. «Розы красивые», — кивнула самой себе Энн.       До фигуры вытянутой и стойкой на первый взгляд девушки, вероятно, никому не было дела: она не выделялась дорогими костюмами, не привлекала кричащими о значимости бриллиантами, за блеском которых бы прятались лицо и глаза, не хохотала с глупых фраз, прикрываясь веером. Веера-то у Энн не было, как и дорогих украшений, как и огромных шкафов с нарядами и сервиза для знатных гостей. У Энн вообще мало что было. Или же мало что осталось. Не было даже четких воспоминаний — во всем одна только образность, неуверенность и неточность. Энн не понимала, как еще не разрыдалась от собственного бессилия и судьбы, как не нашла «другой выход», как не… Она просто не знала, что с собой делать. Что творить с данным телом, лицом, некоторыми знаниями, заложенными кем-то в голову. Как пользоваться характером, временами упрямым, но чаще — покорным и гибким, как ивовый прутик. Ответа на все эти вопросы никто не мог дать, и Винтер впадала в отчаяние. Единственным местом, где она пригодилась в этом огромном городе, был кабак мисс Смит, у которой брюнетка снимала захолустную квартирку на втором этаже ветхого дома в забытом не только людьми, но и Богом райончике.       Энн не знала, что любила, что ей нравилось — последний год девушка училась жить заново, начиная не просто с самого начала, но откуда-то снизу. Но сейчас поняла: розы ей нравятся. Нахождение рядом с ними ей льстит, позволяет ощутить хоть крупицу значимости. Розы нежны, переполнены страстью и некоторой горечью — могут ведь ранить. Вид этих цветов будто говорит о том, что в защитнике и куполе они не нуждаются. Хотя в действительности королевы клумб хрупки, слабы. Говорят, что у растений есть душа. И если это так, Энн уверена, что душа роз очень необычна. Роза молчалива, горда, упряма и смотрит чуть свысока, наслаждаясь ветерком, который дует только для нее одной. Молчание розы — благородство, ее щекочущий хохот и шелест — лесть.       «Хотела бы я хоть немного походить на этот цветок. Но ощущаю я себя раздавленной ромашкой», — заключила Винтер.       Бродя по столице, не ставшей родной или хоть немного привлекательной за пронесшиеся двенадцать месяцев, брюнетка часто натыкалась на знакомые лица, кивающие ей в знак приветствия. Этих людей, их имен и увлечений Винтер не знала — понимала только, что все они были завсегдатаями кабака миссис Смит. Грустно было осознавать, что знакомых и друзей у тебя нет — только мелькающие в толпе черты.       Лондон пропитан фальшью. За большими и вымытыми до блеска окнами магазинов мелькают пестрые наряды, предметы быта, книги в позолоченных переплетах, есть игрушки. Всё это — чистая и привлекательная сторона города — иллюзия. Дома здесь выкрашены, зазоры между кирпичами вычищены от плесени и уличной пыли, мостовые регулярно подметаются. Но многие жители, знакомые с этой самой яркой и мирной ступенью столицы, не задумываются, куда именно сметается пыль и грязь. А ответ очень прост: мусор несется туда, где зверствует чума. Чума, уничтожающая мысли и подбирающаяся к мозгу. Это болезнь ментальная, она лишает радости и надежды, ибо обладатель, однажды заразившись бедностью, видит лишь убогость и серость, в них же и живет.       А на широких проспектах и просторных площадях Лондона по-прежнему спокойствие и благодать. Вот упрямые и, возможно, неприятные дети упрашивают родителей купить им так понравившуюся вещь, дергая мать за подол платья, а отца за пальто. Взрослые же, не в силах отказать родному чаду, обреченно соглашаются, опуская руки и слепо следуя за неугомонными юнцами, готовыми, кажется, перевернуть этот мир с ног на голову, встряхивая обывателей. В детстве так много энергии и желаний…       От обилия вывесок голова у Энн идет кругом, голоса вовлекают в круговорот событий, случайные прикосновения посторонних — в хоровод. И вот Винтер уже поддается влиянию шумных улиц, прилипая к одной из витрин: кольца, бижутерия и серьги почти слепят глаза своим блеском, и улыбка невольно скользит по губам. Энн понимает, что ничего из этого она не может себе позволить, однако толкает легкую дверь ювелирного магазина Хоггарта. Тонкий звон колокольчика оповещает о посетителе, и седой старичок удивленно выглядывает из-за прилавка.       —Ох, я не закрыл дверь? — удивленно спрашивает он у вошедшей девушки. Винтер только пожимает плечами, считая, что в такой час и день магазин должен работать. Кряхтя, старик поднимается с мягкого стула, отрываясь от какого-то важного занятия, и уже показываясь Энн в полный рост. Впрочем, ничего почти не поменялось. — Вы уж меня извините, мисс. Мне достались кое-какие украшения из частной коллекции, нужно провести оценку… Как неловко-то, не могу же я вас выгнать!       —Это было бы неприятно, — соглашается брюнетка, невольно разглядывая внутренности магазина Хоггарта. — Удивительное место…       —Не место, — с непонятными нотками отзывается старик на восхищенные слова, притрагиваясь по привычке, вероятно, к руке девушки. Энн следит за его серыми глазами, понимая, что пожилой ювелир оглядывает свой мир с тем же восхищением. — Всё это — моя заслуга. Согласитесь, леди, если бы не было моих рук, не было бы и этого. Большинство украшений я сделал сам, меньшую их часть — перекупил.       —А что за частная коллекция, которую вы должны оценить?       Мистер Хоггарт был довольно общительным человеком, да и в разговорах с незнакомцами не видел ничего зазорного или дурного. Старик почти поманил Энн за собой, подводя к рабочему месту:       —Владельцы неизвестны, — цепляя тяжелое украшение, чьи блестящие камни тут же заскользили меж пальцев, признался старик. — Кажется, человек, у которого я перекупил драгоценности, нашел эти украшения в воде. Но пролежали они там недолго… Ну, или это заслуга просто поразительного качества материалов. Ох, а вот эта малютка безнадежно испорчена!       Колечко из белого золота, еле-еле подающее блики, отражало искаженный в своей поверхности, в которую въелась грубая грязь, реальный мир. Крохотный бриллиант, вероятно, потерялся, потому как гнездо для него пустовало. Под слоем сухой и застывшей грязи непонятного происхождения виднелись извилистые плавные линии, которые, вероятно, создавали узор-гравировку.       —Оно так безнадежно? — после затяжного молчания отозвалась Энн. Девушка не могла оторвать взгляда от кольца, отчего-то буравя его заинтересованностью. Всё вокруг вдруг стало не таким чудесным, как это кольцо, потрепанное, потертое и будто пережившее нечто неприятное.       Мистер Хоггарт только кивнул:       —Настолько безнадёжно, что я могу отдать его любому, кто попросит. Даже вам, — замечая ошеломленный в некоторой степени взгляд незнакомой леди, старик только утвердительно кивнул. — Не примите от меня подарок?       —Разве принято делать столь откровенные жесты в отношении незнакомого человека?       —Если бы я держался за все золото, которое у меня было, я бы давно открыл сеть магазинов, — отмахнулся ювелир, вновь скрываясь за прилавком. Старик оглядел кольцо оценивающим взглядом, а после грустно скривился. —Дарить подарки в таком состоянии точно дурной тон. Давайте договоримся: вы навестите меня завтра, примерно в это же время. К тому моменту я уже вычищу его.       Замечая некоторое смятение на лице Энн, которая прежде не сталкивалась с чем-то подобным, старик добродушно заулыбался, чуть посмеиваясь:       —Вы очаровательны, юная мисс.       Винтер не знала, как на подобное реагировать. Не то чтобы действия пожилого человека, вызывающего тонну доверительных мыслей, казались ей подозрительными или скрывали за собой что-то пошлое и откровенное, но брюнетка замялась, хлопая темными ресницами.       —Вы очаровательны тем, что обратили внимание на это кольцо, — поспешил объясниться ювелир. Старик подцепил дряхлыми, но умелыми руками ободок с пустующим гнездом для камешка, как-то любовно проводя подушечками пальцев по скрывающейся гравировке. — В наше время дамы падки на огромные бриллианты, в которых заключается вся их кричащая искусственность и состоятельность. Они гонятся за огромными камнями, которые, безусловно, великолепны, но лишены души. Как и ваш цветок, драгоценности имеют характер. Даже если оставлю это кольцо у себя, его никто не купит. Может быть, только ханжа и циник, который пожалеет денег на подарок любимой даме.       Энн заторможенно кивнула — кажется, каждый видел в ней неуверенного ребенка, которому все требовалось разъяснять. Становилось даже стыдно.       — Что же, вы придете завтра?       —Хорошо, — согласилась Винтер, все же спеша покинуть мастерскую-магазин Хоггарта.       Может, девушка и хотела завести знакомства, однако теперь поняла, что была достаточно привередлива в этом отношении. А может, у нее никогда и не было достойных связей… Сложно, когда ничего не помнишь и не помнишь: должен ли ты вообще что-то помнить. Миссис Смит, например, говорит, что какие-то воспоминания должны быть. Они и есть, но они поверхностны и… катастрофически запутаны.       Убедиться, что время летит незаметно, Энн заставило темное небо, нависшее над головой, кажется, за считанные секунды. Винтер даже не заметила подобного, все прогуливаясь по улицам, забредая порой в совершенно неприятные места. Девушка почти озадаченно глядела на лунный диск, который не был ни серебряным, ни лимонным — цвет походил на яичную скорлупу, оброненную в манную крупу. Фонари начали вспыхивать друг за другом, обозначая протяжные аллеи и мосты через Темзу, однако откуда-то сверху казалось, что эти яркие плафоны сливались со звездами, отражающимися в водной глади реки.       Подобная картина неожиданно пробудила сопящие прежде воспоминания.

***

      Чернильное небо над Минденом заглатывало любые крупицы света, решившиеся выйти на сцену ночного амфитеатра. Мрак пресекал все попытки звезд, затягивая небо зимними морозными тучами, а огромные часы на здании администрации города звонко забили десять часов вечера. Крохотная девочка, сжимавшая ладони родителей, что, будто рыцари, охраняли ее с двух сторон, обернулась, удивленно смотря на большие стрелки. Это был первый раз, когда она не спала так поздно. Пожалуй, за это ребенок был благодарен позднему спектаклю в небольшом театре: смысла и сути представления Энн не поняла, даже успела заскучать, но за ту атмосферу и картину, которую наблюдала теперь, была благодарна.       Снег хрустел под ногами (этот хруст не походил на хруст разбитого стекла, но был уютным и бодрящим), ветра, казалось, не было ни на одной улице небольшого города округа Детмольд, где даже в окнах уже не горел свет, но приглушенные голоса обсуждающих спектакль зрителей, что вышли вместе с ними из красивого здания с широкими колоннами и высокими потолками, одушевляли все вокруг, делая поздний вечер значимым, единящим.       —Не торопись, — одернул будто рвущуюся куда-то вперед Энн голос матери, родной, невероятно нежный (словно пропитанный лепестками ромашек и летним бризом), и девочка благоразумно замедлила шаг. Поднимая голову, с какой-то забавой в светлых глазах ребенок пытался вглядеться в лицо матери. Женщина, высокая и стройная, всегда собирающая посторонние взгляды, лишь удивленно вскинула брови. — Что такое, дорогая?       Энн только замотала головой, кажется, неожиданно ускоряясь и почти таща за собой мать и отца. Ричард Винтер чуть рассмеялся, замечая, что дочь бывает противоречива и упряма, а после подхватил малютку под руки, вовсе прижимая к груди.       —Не замерзла? — щеку девочки обдало теплым дыханием, пар от которого устремился куда-то в небо, смешиваясь с чернотой облаков, и Энн только опустила голову на плечо мужчины, ручками обхватывая крепкую шею.       —Слишком много энергии… —Энн слышала этот странный голос, знала, что он был ей знаком и тогда, и сейчас, но никак не могла вспомнить третьего человека, что вышел с ними из обители искусства. Тогда малютка даже не приоткрыла глаз, чтобы взглянуть на забытого спутника, но голос его был шелестящим и двусмысленным. В этих словах то ли скрывалось недовольство, характерное для пожилых людей, то ли ютилась глубокая скука, обуревающая, как и депрессивные мысли.       —Она всего лишь ребенок, — отозвался материнский голос с каким-то снисхождением, и ладонь женщины опустилась на голову. Даже через теплую шляпку Энн ощущала электрические импульсы, какие проскальзывают лишь между людьми, связанными чем-то большим, чем кровные узы. Любовь пульсирует постоянно, гоняя по телу свои отголоски и проявления, как кровь хлещет по сосудам.       Третья фигура только хмыкнула, а шаги ее стали все более тихими и незаметными. Человек словно крался следом.       Запоздалые зрители представления успевали поймать позднюю городскую телегу, заскакивали в собственный экипаж, после скрываясь за поворотом, на очередной узкой улочке Миндена, а снег вдруг начал высыпаться на город. Белизна замороженных дождинок разбавляла ночной мрак, но света не доставало — низкий и скрюченный фонарщик, таскающий под подмышкой старую лестницу, тяжелыми шагами (даже хруст снега под его ногами был скрипуче-болезненным) направился к ближайшей аллее, где в выбитых створках фонарей погасли огоньки.       Энн засуетилась, выпутываясь из объятий отца и спрыгивая в снег, но ее руки тут же были пойманы ладонями родителей, которые знали характер любопытной дочери, готовой сорваться с места и унестись на соседнюю улицу после очередного лая бессонной собаки. Девочка вновь была в заключении.       Старик в поношенной одежде, от которой остались одни только заплатки, кряхтя, поднимался по лестнице. Перекладины скрипели, опасно и тоскливо, но фонарщик был непоколебим в своих намерениях — готовился разрезать тьму очередным огоньком. Открыв створку, старик зажег фитиль, впрочем, чуть морщась от яркого луча, что ударил по глазам.       Энн теперь не отвечала за действия собственных ног, которые несли ее тело к окраинам Миндена, домой, потому как была заворожена. Она даже раскрыла рот, опасно выворачивая шею и следя за стариком у фонаря. «Он зажигает звезды на земле», — проносилось в детской голове раз за разом.       Секунда, еще один фонарь, минута — вся аллея сияет. Друг за другом погашенные ветром огни загорались, кажется, с новой силой, развеивая темноту и присущее ей отчаяние. Небольшой городок почти заполнился теплым желтым светом, походящим на огонь в камине.       Ребенок был взволнован, отчего-то задергался, переставая следовать за родителями. Энн почти вырывала руки из ладони матери или отца и вдруг начала капризничать. Восхищение и восторженность сменились страхом.       —Лестница! — пискнула девочка, когда фонарщик вдруг полетел вниз.       Прогнившие от сырости и холода деревянные перекладины подвели в этот раз. Старик, замахав руками, не понимая толком, что с ним происходит и что произойдет, попытался закричать, но хрип вырвался из горла в тот момент, когда кровавая лужица уже растекалась по пушистому снегу, примятому следами кого-то незаметного, будто не существующего. Энн видела только застывший взгляд неожиданно потухших глаз фонарщика, устремленный к чему-то, что скрывалось за ее спиной. Казалось, старик увидел там смерть…       —Такое случается каждый день… — успокоил голос третьего человека, присутствующего и находящегося в то же время в памяти Энн где-то далеко, за размытыми гранями, а после отец подхватил на руки.       Дедушка часто говорил Энн, что смерть благородна, но бесчестна. Он говорил, что встретить смерть с распростертыми объятиями — обязанность смелых и готовых. Однако теперь в голове ребенка застыл только один звук: шум, с которым падает на пол мешок картошки. С таким же звуком рухнул с лестницы фонарщик.       —В смерти нет ничего благородного, — будто жаловался ребенок, всхлипывая и вытирая слезы о пальто отца, шепчущего что-то успокаивающее. Однако теперь Ричард и Мариса Винтер отчаянно хотели исчезнуть с этой улицы, из этого квартала, дальше от странностей, что подбирались с каждым днем все ближе и ближе. Хотели убраться дальше от судьбы, которую предсказали их дочери те, в чьем существовании нельзя сомневаться, но и в кого верить не получается.       Энн думала о мгновении, жалком и несчастном, за которое случайность отняла чужую жизнь. Ей было так жаль фонарщика… Жаль этого волшебника! Ведь он делал для мира так много, занимался таким важным делом! Он ведь прогонял темноту и страхи, зажигал на земле звезды! Он ведь, кажется, верил, что в любой темноте можно отыскать свет…       —Ненавижу судьбу, — неожиданно для восьмилетнего ребенка заключила Энн.       Голос, который звучал в воспоминаниях не голосом, но простыми словами (кто же этот третий силуэт?!) вновь отозвался неожиданно и волнительно, будто закладывая в голову что-то важное, что должно среагировать в определенный момент, после определенной фразы:       —Ты можешь изменить судьбу. Не только свою… Это позволено не каждому.       Крики и испуганные вздохи, обмороки и восклицания — всё это осталось за поворотом. Конечно, там осталась ругань и отвратительное безразличие к потерянной жизни, но главным был мертвец. Мертвец, который обретет-таки после смерти крылья, отправляясь туда, где его ждут. Во тьму или свет, в пустоту или наполненность, в новую жизнь или к вечному освобождению. «Всех нас где-то ждут», — невзначай упоминала Мариса Винтер каждый раз, стоило дочери привязаться с вопросами о том, что бывает после того, как люди закрывают глаза навсегда.        Родители волокли Энн, не давали ей оглянуться, а тихие шаги кого-то знакомого, но забытого хрустели попятам. На ресницу девочки опустилась снежинка, а после (мгновенно и незаметно, словно ее и не было) растаяла. Запрокинув голову, Энн засмотрелась на небо: тысячи, миллионы звезд вспыхнули сквозь ночные тучи! Они будто зажглись, провожая освобожденную душу фонарщика, и столько смысла было в этом свете… Даже полная луна, скованная облаками, вышла на небосвод, благодаря и отпевая служителя света.

***

      Энн не считала, сколько стояла вот так, раскрыв рот и не сводя глаз с тяжелой и опасно большой луны, нависающей этой ночью над Лондоном. Девушка думала только о том, что фонарщик, возможно, спустится к ней на своих крыльях, обретённых после смерти, и расскажет: что или кого увидел за ее спиной в тот зимний вечер.       Поежившись от очередного порыва ветра, который уж точно не походил на весенний ветерок, успев закусить губу от непонятной досады, Винтер поплелась в сторону безымянной улицы, на которой жила после прибытия в Англию. Невидимые руки воздуха, почти щипая за загривок и бледную шею, заставляли все чаще поправлять ворот тонкого пальто, втягивая голову в плечи. Зубы уже начинали стучать (то ли от страха, то ли от холода), а луна ярким фонарем, неподвижным и угнетающим, следила за тобой своим единственным глазом. В этом районе Лондона не было ни собак (даже псы понимали, что место гиблое), ни запоздалых гуляк. Редкие лавки закрывались при первом намеке на закат солнца, а свет в окнах не зажигали то ли из-за экономии, то ли из-за отсутствия самих ламп. Возможно, в самых отдаленных комнатках старых квартир горели свечи, но их отголоски не доходили сюда. Из-за всего этого, вероятно, почти громогласный крик, выудивший Энн из раздумий, казался странным:       —Берегись! —немного хриплый и звучащий с какой-то угрозой выкрик заставил Винтер рефлекторно поднять голову, оборачиваясь, а после тут же отскочить в сторону.       Стук копыт и отчаянное ржание черных лошадей, откровенно сливающихся с темнотой безымянного проспекта, постукивание колес повозки, блестящей в желтом подозрительном свете луны, взметнувшаяся темная шторка на окне кареты — всё это пронеслось мимо неожиданно. После так же неожиданно скрываясь во мраке вечернего Лондона. Только грязная вода из лужи кляксами красовалась теперь на подоле любимого платья. Энн Винтер вспомнила, чем, вероятно, плоха весна: после зимы всегда показывается грязь.       —Совсем уже потеряли совесть… Носятся по улицам, словно на скачках. Эх! — отчаянно отмахнулся сторож, проверявший замки магазинов. Усатый мужичок только окинул заторможенную и все еще смотрящую куда-то вслед карете девушку, после одергивая ту за плечо. Энн отшатнулась в сторону так резко, после лишь растерянно хлопая ресницами: это прикосновение словно сбило с какой-то важной мысли, оно отвлекло. —Ничего, наряд всегда можно, как его, постирать. Главное, что не сбили. Осторожнее надо быть! Куда же ты смотришь?       —Простите… — так же рассеянно отмахнулась Винтер, даже не благодаря и не оглядываясь. Ноги будто заплетались, до пятна на юбке не было дела, как и до знакомого лица сторожа, и Энн почти лихорадочно бросилась бежать вперед, туда, где было безопасно и тепло, где был дом и миссис Смит.       Дыхание давно сбилось, каблуки шнурованных сапог стучали по избитой и ухабистой дороге. Энн только вскрикнула, когда нога угодила в яму, подворачиваясь и отзываясь болью, но даже подобное не могло ее остановить. Пожалуй, слезы страха прекратились в тот момент, когда одинокий огонек у двери кабака ударил по глазам, а окна заведения на первом этаже трехъярусного здания миссис Смит прорезались сквозь мрак. Шаг Энн замедлился.       Старая постройка, готовая, кажется, развалиться от слабого урагана, сливалась со всей картиной бедности и даже нищеты. Кирпичи местами откалывались или крошились, из-за порванных занавесок выглядывали серые подозрительные и осторожные лица, пересвисты слышались то здесь, то там. Ржавые лестницы скрипели на ветру, наполняя закоулок Лондона хоть какими-то звуками, пускай и тоскливыми, и только кабак миссис Смит разрывался голосами рабочих и бедняков. Даже через закрытую дверь слышались радостные крики, гулкий и безобразный местами смех, доносились звуки упавшего стула или разбивающейся пинты пива.       Аккуратно и даже осторожно притрагиваясь к ручке входной двери, остерегаясь, чтобы кто-нибудь с той стороны не вышиб эту хрупкую конструкцию во время драки, Энн морщится, когда желтые лучи ударяют в лицо, как и терпкий запах дешевого пойла. Звуки тут же накрывают волной, выбраться из-под которой ты не сможешь, а потому девушка торопливо почти бежит к лестнице за барной стойкой.       Над головой пролетает стакан, разлетающийся на осколки после столкновения с соседней стеной (несколько капель пойла попадают на уже испорченное платье), кто-то цепляется в шиворот крупного, но дерзкого незнакомца с гнилыми зубами, а подначивающие крики уже раздаются со всех сторон. Винтер только скомкано кивает, загнанно улыбаясь на приветственные реплики (ее узнают завсегдатаи — она ведь часто подрабатывает здесь официантом), а затем почти вцепляется в поручни лестницы, взлетая на второй этаж, к двери своей квартиры. Внизу уже раздаются грохот и крики, сопровождающие мордобой. «Это их главное развлечение», — отмахивается миссис Смит каждый раз, снисходительно улыбаясь. Она не против испорченной мебели, так как убытки ей всегда возвращают.       Борясь с замочной скважиной, часто заедающей, Энн думала лишь о том, как хорошо, вероятно, быть мужчиной. Не нужно волноваться о том, как ты выглядишь, как от тебя пахнет и что ты говоришь. Если не хочешь заводить беседы о тех вещах, которых не знаешь, всегда можешь проигнорировать собеседника и просто уйти. Можешь даже нагрубить, не пытаясь уклончиво и вежливо отказаться от того, что не кажется тебе завидной привилегией! По крайней мере, те мужчины, которых Энн встречала в заведении Памелы Смит, вели себя именно так. Конечно, Винтер была убеждена, что существуют и другие мужчины (из скудных воспоминаний Энн знала, что отец ее был совершенно другим), и ей становилось завидно, что она не может быть такой же сильной и стойкой, как они. Глядя на свои болезненно-бледные ладони, девушка часто признавалась: этими руками можно только переворачивать страницы книги. «Повезет, если не порежешься листом…» — добавляла миссис Смит, глядя на разбитые тарелки и кружки.       —Ты вовсе не никчемная, — часто утешала владелица здания брюнетку, — просто черная полоса твоей жизни затянулась, Энн. Правда, — засомневавшись и поглаживая треугольный подбородок, добавляла женщина, — затянулась она слишком надолго…       Впрочем, говоря о «других» мужчинах, воспитанных и учтивых… Энн теперь сомневалась в их существовании, ибо сегодня вечером кто-то из таких чуть было не лишил ее жизни. Карета даже не остановилась, обрызгав ее грязью и причинив моральный ущерб, а потому сомнения становились явной убежденностью: знать куда хуже пьяниц и разгильдяев. У последних хотя бы есть совесть.       Когда на лестнице послышались чужие шаги, дверь наконец поддалась, и Винтер точно что влетела в собственную квартиру, встречаясь только с темнотой узкого коридора, арка в котором вела на крохотную кухоньку, больше походящую на каморку сторожа или кладовку для швабр и ведер. Шумно плюхнувшись на тумбу для обуви, которая жалко скрипнула, Энн ударилась затылком о стену, тут же растекаясь в стороны усталой лужицей. Казалось, Винтер готова просидеть так всю ночь, следующий день и вообще всю жизнь — как говорила Памела, черная полоса ее бытия затянулась.       Лунный фонарь стучался в окна крохотной квартирки, где одни предметы мебели пересекались с другими, заграждая проходы, но Энн было всё равно: она так устала…       Это трехэтажное здание, первый ярус которого занимал кабак, было, наверное, единственным местом, где брюнетка чувствовала себя в своей тарелке. Блуждая часами по городу, теряясь на улицах и среди людей, Энн ощущала себя лишней. Ей даже казалось, что она — лишний предмет в натюрморте: все были такими аккуратными и начищенными до блеска, а она стояла в угрюмом одиночестве, как старый кувшин с отбитым горлышком. Старое же здание, на которое время грубо наложило свои отпечатки, стало единственным родным уголком за этот год, проведенный в Англии. Модернизация, нахлынувшая в прошлом на Лондон, не достигла этих безымянных мест, а потому все здесь было… Было подстать эмигрантам, уголовникам и просто потерянным, лишившимся всего людям, которым некуда было идти.       Шнуровка сапог никак не хотела поддаваться, и потому Энн почти раздраженно и через силу стащила обувь с ног, быстрым жестом вешая пальто на крючок. Угрюмо девушка глянула на платье, а после подхватила розу. «Скоро увянет», — пронеслось в голове.       Кухню в квартире смешно было назвать кухней. Это было скромное помещение без двери, но с аркой, где прошлые хозяева умудрились уместить раковину, газовую плиту, занимающую больше места, чем что-либо, квадратный столик с разной длиной ножек и два стула. Кроме того имелась одна тумба со скрипящими дверцами и огромные подвесные шкафчики, которые неосознанно заставляли наклонять голову, боясь столкнуться с углом или полкой.       Щелкнув выключателем, уже даже не дожидаясь, пока лампа загорится, Энн отыскала в полумраке вазу. Когда девушка открыла кран, свет все же появился, доходя по проводам в нужное место, и цветок, кажется, благодарно кивнул бутоном, стоило брюнетке опустить его в воду.       Оставляя розу на кухне, Энн проскользнула через арку и узкий коридорчик в центральное помещение квартиры — это была гостиная. Попутно расшнуровывая завязки корсета, Винтер прошлась босыми ногами по мягкому ковру, задергивая плотные, но короткие шторки. Зала не отличалась ни высокими потолками, ни простором или обустроенностью. Имелось огромное мягкое кресло с узорами, вышитыми золотыми нитями (безвкусно и слишком вульгарно), буфет с перекошенной дверцей на резных ножках и массивная грубая тумба, явно отталкивающая взгляд. Продолговатые ящики тумбы вмещали в себе огромное количество предметов, но у Энн не было столько вещей, чтобы забивать каждый угол этой небольшой по своим размерам квартирки безделушками. Центром гостиной, чьи стены были выкрашены в непонятный цвет, то ли кофейный, то ли земельный, являлась выцветшая на солнце софа. Почти всё в этой квартире осталось от прошлых хозяев, съехавших, как вспоминала Памела Смит, не по своему желанию.       —Полиция появляется здесь редко, я ведь плачу им за это деньги. Но, вероятно, кому-то они очень сильно насолили. Даже жаль… Хорошие были люди, всегда было о чем поговорить. Понятия не имею, что с ними теперь. Может, сослали или казнили — разное бывает.       В спальне же, скрывающейся за светлой дверью в нише, мебели было еще меньше — размеры помещения не позволяли вместить больше узкой кровати, тумбочки с одинокой шуфляткой и ночником, да платяного шкафа, кажется, отбрасывающего тень на всю комнату. За занавесками в углу ютилось вытянутое зеркало, а стены были выкрашены в болезненно-зеленый цвет, походящий на тот, что, как утверждают врачи, успокаивает нервных личностей. Спальня была соединена с ванной, каждый звук в которой, отскакивая от холодной плитки, возвращался гулким эхом.       Энн почти захлопнула дверь, словно боясь, что найдется какой-нибудь любопытный сквозняк, наконец стаскивая испачканное платье. Девушка ловко прокрутила краны, радуясь лишь тому, что в подаче воды сегодня не было перебоев, а после блаженно выдохнула, опускаясь на бортик ванной, когда теплый пар наполнил все помещение этим сонным белым туманом. Темные волосы струились по спине, щекоча кожу и поясницу, и брюнетка любовно поглаживала локоны, что спадали на лицо и были заметно короче остальных. Энн расчесывала волосы руками, пропуская их сквозь пальцы, а затем взяла гребень, распутывая кончики.       Одинокие капли соскальзывали с носика закрученного крана, вызывая характерное дребезжание в водном зеркале, а после девушка влезла в ванну почти по подбородок, впрочем, не позволяя каштановым прядям перебраться через бортик, добираясь бы до воды. Однако после, помедлив и глубоко вздохнув, Энн нырнула, полностью уходя под воду. Пар окутывал теперь не ее бледное тело с виднеющимися на коленях и локтях синяками, но пустоту, и не было слышно ни единого звука, кроме удара капель о зеркальную поверхность. Вялость прошлась от кончиков пальцев до пят, и Винтер слышала теперь только искаженные отголоски собственных мыслей — они, как и удары капель, будто остались снаружи, над водой.       Неожиданно глаза цвета спокойного и невероятно смиренного моря, однако переполненного одиночеством, распахнулись, а колени рефлекторно прижались к груди, и пустой взгляд уставился в потолок. Энн походила на рыбу, застрявшую подо льдом, но желающую взлететь. Первые пузырьки воздуха взорвались над поверхностью воды.       —Ненавижу судьбу, — попыталась повторить слова своей младшей копии Винтер, однако вода, коварная и дерзкая, пробралась в глотку, почти сразу начиная душить. Раскрасневшиеся от температуры воды длинные пальцы лихорадочно вцепились в бортики ванной, и девушка зашлась кашлем, выныривая из воды. Пару всплесков залили плитку под ногами, попадая на скинутое неподалеку платье, а капельки слез проступили на глазах. Лицо Энн раскраснелось, и потребовалось какое-то время, чтобы дыхание вернулось в норму. Струйки воды стекали по губам, сочились из носа, перекрывали обзор, соскальзывая с хлопающих ресниц, а потемневшие и потяжелевшие волосы, которые теперь напоминали груз ответственности, что тащится за тобой хвостом, прилипали к шее, ушам, лицу и груди.       Ночная рубашка, скрывающая темные пятнышки на коленях, чьи широкие рукава забавно болтались из стороны в сторону даже от слабого движения, любезно прикрыла разгоряченное после ванны тело. Не боясь упускать теплого пара, что теперь сочился из отделанной плиткой комнаты во все остальные помещения, Энн прошлепала на кухоньку. Тонкие запястья, казалось, были готовы переломиться на стыке с кистями, стоило брюнетке ухватиться за увесистую стеклянную банку с листьями чая — они будто хрустнули от такой нагрузки, но груз опустился на стол раньше, чем случилась трагедия. Миниатюрная ложечка, чашка с блюдцем и пыхтящий на плите чайник, возмущенно порой выдыхающий пар из загибающегося носика, — Винтер переводила взгляд с одного на другое, подпирая уставшую голову ладонью.       Вообще, глядя на девушку, появлялись некоторые сомнения в ее здоровье. Если не удавалось найти явного признака физической болезни, например, почек или сердца, то в таком случае закрадывались мысли о психологическом состоянии. Однако часто расширенные зрачки и удивленный внешний вид — последствия своеобразной амнезии, в которой Энн сомневалась так же, как и в наличии когда-либо у нее семьи. Винтер иногда казалось, что те воспоминания о матери и отце, о случайных ситуациях — всё это случайность или от одиночества она начала придумывать себе прошлое. Брюнетка часто задумывалась над подобным, отмечая, что в ее памяти нет никого, кроме родителей и еще парочки человек. Возникал вопрос: что такого должно было с ней случиться, чтобы всё выбилось из головы? И почему ее никто не ищет?       Волосы часто спутаны, глаза почти всегда уставшие или скучающие, губы редко улыбающиеся, но временами раскрытые в изумлении — возможно, Винтер выглядела небрежно, но это не значило, что ей плевать хотелось на свой внешний вид. Девушка часто бродила по городу, но еще чаще подрабатывала то здесь, то там: официант в кабаке миссис Смит, разносчик газет или временная замена почтальону, простейшая массовка на площадях во время очередной проповеди местных фанатиков, кричащих о дурных делах Королевы Виктории. На последних мероприятии Энн, как эмигранту, было опасно появляться, но пока девушке всегда везло — ни разу не попадала в Скотланд-Ярд.       Так, к чему все это было сказано… Энн Винтер, может, и хотела выглядеть достойно, увлеченно расчесывать по утрам длинные волосы, которые были единственной вещью, что устраивала ее во внешнем виде, однако времени на подобное вечно не хватало — в Лондоне нужно было выживать.       Прибыла девушка в столицу, богемную и пропитанную двусмысленностью, которая искажалась даже в свете притворных и ехидных фонарей, готовых оставить тебя во мраке в самый ответственный момент, когда тебе будут перерезать горло, год назад. Тогда, кажется, уже сыпал снег. Энн прибыла в порт Лондона, как и множество других людей, имеющих разные причины, чтобы бежать отчего-то куда-то. Но в отличие от них, этих запуганных временами незнакомцев, скрывающихся на нижней палубе, брюнетка имела лишь листок с незнакомым почерком, явно не принадлежащим ей самой, и гулкое наставление встревоженного голоса, как оказалось, матери: «Не возвращайся в Германию и не смей покидать Англию. Там помогут». Прибыв в порт, шумный и людный, Винтер почти застыла на месте. Но вовсе не оттого, что место было каким-то необычным или впечатляющим — она просто не знала, с чем ей стоит сравнивать такое зрелище, потому что не помнила, ровным счетом, ничего. Имя из документов, что нашлись при ней, было сокращенно английским посольством до короткого и простого «Энн Винтер», а гостиницу вскоре пришлось поменять на что-то менее дорогое. Ведь, как завещал голос матери, оставаться потерянная девушка с пустой головой должна была в Англии.       Чайник на плите отчаянно запыхтел, почти возмущаясь задумчивости хозяйки, и успокоился только после того, как тонкие руки сняли его с раскаленной поверхности, затем опустошая. Заварные чаинки, мята, сахар, мед, соль — казалось, в чашку попадало всё и Энн вовсе не собиралась пить то, что получится в итоге. Брюнетка увлеченно наблюдала теперь за темными узорами, окрашивающими воду в сначала редкий и какой-то прозрачный цвет сена, а затем в благородный темный оттенок чая. Впрочем, этот напиток Винтер никогда не пила, выливая в раковину. Может, девушку успокаивал сам процесс, звук пересыпающихся песчинок сахара и стук ложечки о края чашки, струящийся к низкому потолку пар, а может, она просто не знала, чем занять себя вечерами, когда усталость одолевала, но заснуть не получалось.       Содержимое чашки, как и всегда, вылилось в раковину, расплескиваясь по светлой керамике брызгами, отлетающими от бортиков, соскальзывая в сливное отверстие. И наблюдая за подобным, Энн неожиданно отбросила чашку в сторону. Стукнувшись о кухонную тумбу, та с отчаянным прощальным треском раскололась на несколько частей. Остатки чая, слишком сладкого или соленого, скатились по осколкам на пол. Когда колеса резанули по водной глади грязной лужи, чьи следы остались после на платье, когда игриво заржали сливающиеся с мраком лошади, тогда же Энн ошарашенно следила за пронесшейся мимо каретой, шторка на окне которой зло задернулась. Тогда на той шторке было кое-что примечательное…       Во входную дверь неожиданно постучали, вновь отвлекая Энн от какой-то важной мысли. Она была уверена, что мысль важная, но отчего-то никак не могла дойти до сути, вспомнить, что именно было на той шторке. Встрепенувшись и почти перескакивая разбившуюся кружку, девушка подскочила к двери, прикладываясь ухом к деревянной поверхности. Кто-то снова постучал.       —Кто там? — отозвалась Винтер, не спеша проворачивать ручки. Это мог быть любой из посетителей кабака, решивший поживиться чем-то в этом забытом Богом месте. Однако голос из-за двери чуть успокоил.       —Это Николь, Николь Блумфилд. Мы с мужем живем над вами. Пару дней назад нас знакомила Памела Смит… — Энн оборвала монолог, направленный в деревянную перегородку, открыв дверь. — Ох, простите, что так поздно! Вы, верно, ложились спать?       Энн скомкано кивнула.       Николь Блумфилд была очень стройной и высокой женщиной сорока лет. Она носила платья с высоким горлом, опоясывающим шею какими-то даже благородным воротом с кружевами. Ее руки не казались хрупкими, но точно выглядели утонченными, как и ровный, даже строгий нос. Морщинки вокруг глаз и у рта идеально дополняли образ умной и рассудительной персоны. Выглядела женщина, в отличие от Энн, аккуратно и она совсем не подходила для этого старого и шаткого здания, где побелка сыпалась с потолка, а половицы скрипели от каждого вздоха. Николь с мужем появились в доме Памелы Смит около шести дней назад и сразу решили познакомиться чуть ли не со всеми соседями. Однако, как после объяснила миссис Смит, дружелюбие и любопытство семейной пары оборвалось после встречи с Энн.       —Вы что-то хотели? — напоминая о позднем визите, поинтересовалась Винтер, замечая странный взгляд высокой женщины, передвигающейся плавно и грациозно. Конечно, лезть в чужие дела Энн не собиралась (это чревато последствиями), у всех бывают причины переселиться туда, где не появляется полиция, однако Николь неожиданно рассеянно поглядела на брюнетку. —Извините?       —Ох, ну конечно! — словно вспомнив что-то важное, отрываясь от разглядывания лица Энн, воскликнула Николь Блумфилд. — Я решила выпить чаю, но совсем забыла о сахаре. У вас не найдется лишней порции для меня?       —Конечно, — сдержанно кивнула девушка, прося женщину подождать у входа. Она вновь переступила разбитую кружку. Что-то зашуршало на кухне, а затем Винтер появилась с целой сахарницей. — Можете занести завтра.       —Спасибо, — принимая вазочку из тонких рук соседки, заулыбалась Николь. По лицу женщины казалось, что уходить ей не хочется, но и Энн не хотела сейчас долгий разговоров с почти что незнакомкой.       Николь Блумфилд хотела сказать что-то еще, но Энн неожиданно даже для себя оторвано попрощалась, закрывая дверь:       —Час поздний, спокойной ночи.       —Спокойной… — тихо выдохнула соседка. Ее серые глаза, вперившиеся в дверь, скользнули вниз, а пальцы теперь поглаживали выпуклые бока сахарницы. Странная счастливая и даже облегченная улыбка скользнула по лицу Николь, и тихими шагами, от которых не скрипели даже старые лестницы дома, она поднялась к себе в квартиру.       Дом миссис Смит — пристанище убогих, потерявшихся и обделенных. Хозяйка будто коллекционер, чинящий поломанные игрушки или вещицы, всё тянущий в дом. И Энн признавалась, что является одной из любимых находок Памелы. Они встретились на рынке, в довольно противный день, когда не то чтобы наивную, но опустошенную во всех смыслах этого слова Винтер ограбили, грубо и открыто.       —Ты реагировала вовсе не так, как реагируют те, кто может потратить лишнюю копейку, — призналась тогда миссис Смит. — На твоем лице было отчаяние и немой вопрос: что мне делать теперь? Потому я и подошла, предлагая помощь.       Открыто Памела не говорила о том, кто из жителей ее дома является любимцем, но ответ на подобный вопрос читался не только в ее ехидных глазах опытного оценщика, но и в отношении к Энн. Женщина часто прощала девушке разбитую посуду во время работы в кабаке, даже делилась едой и часто звала к себе в квартиру выпить нормального чая, без соли и слез, а потому Винтер быстро привязалась к хозяйке.       На первом этаже продолжалось гулянье, которое, судя по масштабам, должно было стать последним. От него дрожали пол, стены и даже потолки, а стекла в окнах дребезжали. Пытаясь спастись от шума и частых визгов пышногрудых дамочек, какие цепляли в кабаке клиента (Памела Смит не одобряла подобное, но ассоциация проституток ловко подкупила ее, как хозяйка подкупала полицию), Энн захлопнула окна, после устало опускаясь в мягкое огромное кресло. Она почти утонула в нем. Выводя непонятные узоры ногами на ковре, Винтер глядела в потолок, вновь силясь вспомнить что-то, что постоянно ускользало от нее. Осколки несчастной чашки она пообещала убрать завтра, а сейчас вот мучилась чем-то непонятным и, возможно, даже бессмысленным.       «Совсем совесть потеряли! Носятся как на скачках», —всплыли в памяти девушки слова сторожа. Усатый мужичок лихо размахивал руками вслед удаляющей кареты, а луна глядела своим желтым оком на весь Лондон. Энн только замычала, силясь будто отмотать время и попасть под колеса повозки, но ничего не выходило: взметнувшаяся шторка проносилась мимо слишком быстро и резко, словно время в этот момент ускорялось.       —Что бывает на шторках карет? — почти зло сжимая пальцами подлокотники, спрашивала саму себя брюнетка.       «Рисунки, — учтиво отвечал внутренний голос, — или ничего».       —Какие рисунки? — настаивала Энн, не раскрывая глаз, но все с большей жаждой желая подчинить себе время и оказаться там, в тот момент, но смотреть на все со стороны. Не получалось.       «Если семья знатная и имеет герб, то, собственно и вероятно, там был ее символ?» — поддерживает теперь голос внутреннего Я, и Винтер ворчит что-то себе под нос, почти как миссис Смит, наблюдая за очередной проституткой, окручивающей женатого мужчину, который даже не против побочных связей, от которых потом заведет ребенка, который даже знать не будет о существовании своего отца, который со слов матери был богатым графом, влюбившимся в нее, но погибшим на войне, которых в те времена было очень много…       —Символ… — бубнит Энн, потирая теперь подбородок. Неожиданно девушка вскакивает с кресла, чуть не падая на софу, перекрывающую проход: — Конечно же, герб!       Учитывая, что карета с этим гербом чуть не сбила девушку, брюнетке бы не стоило так ярко реагировать на открытие, но волновало Винтер сейчас другое: совсем недавно она получила письмо и печать на этом послании была такой же, что и на проклятой шторке проклятой кареты, запряженной будто проклятыми мрачными лошадьми с шорами на глазах.       С неимоверным трудом открывая шуфлятку громоздкой тумбы, почти выдергивая ее со своего места, Энн лихорадочно зашарила руками среди сваленных в одну кучу листов, документов и вещей миссис Смит, отданных ей на хранение. Когда знакомая печать попалась на глаза, с каким-то невероятным ликованием Винтер схватила белый конверт, пахнущий чем-то неуловимым, но опасным и возбуждающим, вытаскивая уже прочитанное ею письмо.       Руки почти задрожали от волнения, и девушка развернула сложенный лист, вновь натыкаясь на незнакомый почерк. Не щадящие эмоции свалились откуда-то сверху, и Энн тяжело, даже шумно выдохнула, словно от какого-то бессилия.       «Так ты послушала мать. Жди перемен.» — письмо было немногословным и давало понять, что легче после его повторного прочтения и обнаруженного на улицах Лондона герба с печати не стало. Это была масштабная буква «А», заключенная в венок из переплетающихся незнакомых растений, которые либо существовали когда-то, либо не имели место быть вообще. Закрытые бутоны растений свешивались вниз, будто усталые головы, но резкие и почти опасные ветви рассыпались лучами агрессивного солнца во все стороны, почти стремясь проткнуть своими угловатыми изгибами пространство. Может, это были корни дерева, с которых все начинается, а может, создатели символа не были заинтересованы в результате и смысле.       У Энн было много вопросов: те ли это люди, что должны были, как говорил голос матери, помочь; почему они не объявились раньше; наблюдали ли откуда-то издалека; почему тогда чуть не сбили этим вечером? Энн не знала ни одного ответа, она ощущала себя еще более потерянной, чем когда прибыла на пароходе в порт Лондона.       Сутуля спину, закинув письмо в тяжелый ящик, девушка почти разочарованно поплелась в спальню. Устало и обреченно она повалилась на скрипнувшую жесткую кровать, по привычке свешивая ноги и ощущая холодный пол. Однако сейчас Винтер не хотелось признавать реальность этого мира и всего, что с ней произошло, происходит и должно будет произойти. Обессиленно она подтянула ноги, скрывая их в одеяле, и повернулась набок. Зеркало пряталось за занавесками, отражая навязчивую и назойливую луну, а веки тяжелели. Мысль о кольце прорезалась среди всего остального, а затем сознание растворилось.