лес

шестого августа сорок пятого года весь мир облетела весть о том, что американцы сбросили на японский город бомбу нового типа - ядерную. город назывался хиросима, и лежал он на юге острова хонсю. мир содрогнулся и окоченел от последствий, вызванных этим взрывом. тайные нити связи, пронизывающие экосистему, объединявшие моря и континенты, лесные и озёрные королевства, пустынные и болотные царства, тундры, высокогорные герцогства и речные области, передали ужас агонии целой области, отголоски мучительной и долгой смерти сотен тысяч безголосых и безглазых сущностей - деревьев, трав, мхов и цветов, зверей, птиц, рыб, пресмыкающихся, земноводных и насекомых. в этот день листманов, фей и богганов роднило чувство общего горя. необузданная стихия, выпущенная на волю прихотливым человеческим разумом, была чужда власти королев. порождения самое природы, чуткие к её силам и красоте, они не понимали техногенных чудовищ, выпущенных на волю руками кажущихся неповоротливыми исполинов. генералы листманов чуяли приближение этой катастрофы, ужасной, клацающей латунными и стальными частями механизмов, воняющей бензиновой гарью и продуктами нефтепереработки. запах тления тянется по всему миру, и в этом запахе горе земли. королевы, создающие зелёный покров островов и континентов, не знали, как залечить нанесённые миру раны, они трофическими язвами лежали на поверхности маленьких островов на восточной оконечности мира. генералы, сохранявшие покой королев, не знали как создать строй, при котором можно было бы восстановить нарушенное равновесие. поражение нависало над ними, как тяжкое горе. то, над чем трудились корни деревьев, трав, лоз и кустов, умирает и отторгается, и это горше всего. животные умирают тысячами, но властелин гнили на острове мёртв, туши разлагаются, в их тканях накоплен смертельный яд, который не скоро смоется дождём и ещё не скоро земля оправится от этой отравы, и почва насквозь пропитывается гниением. по горам вздувшихся трупов съезжают вниз оползни зловонной слизи. мёртвая земля разевает сухие трещины-рты, и вниз падает чёрный дождь, несущий не жизнь, но невидимую простым глазом отраву. то преступление, которое невозможно измерить, и горе, которому нет своего имени. прямые стволы скорчились, кора отслоилась пластами. мхи и лишайники, напитанные отравой, поднялись пышными шапками. на других континентах эхом этого преступления были уродливые и мёртвые дети, рождённые напуганными матерями. животные рождали уродов - многоногих и безголовых, циклопов с человеческими лицами, издыхающих после рождения, деревья покрывались язвами. жесточайшая, всасывающая темнота вокруг. она таит внутри свою собственную жизнь. что-то огромное и скользкое бродит во тьме, чавкает, жуёт, роется кривыми когтями в мягком грунте, принюхиваясь, вскидывает голову, вслушивается во тьму, и идёт дальше. оно бродит на мягких лапах, отыскивает и пожирает добычу, прячется в норах и гнёздах, отыскивает партнёров, отыскивает врагов, забивается в каждую щель. темнота высасывала все силы. можно было жить без еды и воды, но во тьме всё живое устало ложилось на землю, и покорно ждало смерти. вдоль бетонной ленты шоссе тянулась кромка высохшей травы, жёсткой и колючей, как колючая проволока. овсюг и лисохвост поджидали животных, которые помогли бы развеять спящую жизнь дальше. каждое семечко было вооружено своим приспособлением, щетинками, маленькими зазубренными копьями, или колючками. цепляясь за шерсть, они отправлялись в путешествие, пресекая границы лесных царств, попадая в прерию, горы или в пустынную местность, где никто и никогда не смогло бы пробудить спящие семена к жизни. лучи солнца грели траву, и у её корней и между стебельками шла невидимая глазу жизнь тысяч снующих насекомых, рептилий, мелких млекопитающих, и птичек, снующих между жёстких стеблей в поисках пищи, секса или собственной смерти. фею разбудил частый гость в лесу - солнечный луч. летом она спала долго, погружаясь в сон, похожий на зимнюю спячку некоторых животных. она проснулась в спальне, залитой золотым сиянием солнца. сейчас, в ослепительных лучах, было видно сложное переплетение кленовых ветвей, перистые облака на голубом небе. потолок в спальне выгибался аркой над её головой, и в утренних лучах комната казалась медовыми сотами. её бедра касаются жёсткие, как кора столетнего дерева, подушечки пальцев. она повернула голову. он крепко спит. рыжие косы сверкают в косых лучах расплавленным золотом. какие густые у него волосы. распущенные, они разделяются на пружинистые пряди, так бывает у тех, кто постоянно заплетает волосы в косы, и редко даёт им свободу. как будто тесьма до сих пор удерживает их. он спит, закинув одну руку за голову. на его плече геометрические узоры татуировки, ромбы, треугольники, прямые линии, дуги, концентрические круги и точки образуют достаточно сложный узор, переползающий с плеча на ключицу. на его шее прилипшие сизые лепестки. остренькое кукольное личико феи искажается в презрительной гримасе. шиан, её юный супруг, слишком горячий и полный жизненных соков для существа, рождённого на горной вершине, там, где ветры обжигающе холодны, а воздух невыносимо прозрачен. он ложится с ней обнажённый, и будь в фее хоть капля обычного девичьего любопытства, она бы стянула с него простыню, движимая желанием рассмотреть при дневном свете то, что скрывала тьма ночью. он сонно потягивается, поворачивается, выгибая спину. линии тела обрисовываются под тканью. на ключице ещё один лепесток, багровый, свежий и яркий. нагота этого молодого и здорового существа, совершенно чуждого ей, не возбуждает желания. она ощущает проблеск слабого любопытства, разглядывая тоненькую стрелку золотистых волос, спускающихся по его животу вниз от пупка. эти багровые и сизые лепестки на его шее и плечах будили душное, доселе не ощутимое чувство - ревность. нет, она его не любила. но считала такой же собственностью, как свои платья, украшения или птицу, и то, что на эту собственность посягал кто-то другой, выводило из себя. втайне ото всех она могла излить своё горе и жалобы королеве - тара понимала её тоску, как никто другой. старалась утешить. её тёплые руки не вызывали отвращения, и воспоминания об этом были приятны и наполнены негой. основной поток солнечных лучей приходился на шиана, и он, чувствуя тепло, вывернулся из гнезда простыней, подставляя солнцу обнажённую кожу. стены спальни, гладкие, как атлас, цвета темной карамели, были неровными, повторяя форму капа. после долгой ночной неподвижности её тело занемело. она не слышала, как вернулся её муж, как он разделся и улёгся под одеяло на свою половину. жар его кожи разбудил её, и она отпрянула прочь, опасаясь его прикосновений. в руках супруга фея чувствовала себя такой же белой и холодной, как камешек под брюхом ледника. её туго заплетённые на ночь косы переплелись с его оранжевыми прядями. нахмурившись, фея осторожно освобождает свои волосы, движения её медленны и осторожны. ей вовсе не хочется, чтобы он проснулся слишком рано. не хочется греться в его объятиях, касаться его кожи и волос, изучать тело. боль, мучающая её половину зимы - после того, как шиан впервые коснулся её, наконец отступила, и она снова ощущала себя лёгкой и чистой. не то, чтобы шиан был жесток к ней, или чересчур требователен, как любовник он был нежен и робок, но его ласки будили в ней отвращение, она брезгливо отодвигалась от его рук и поцелуев, вытирала губы тыльной стороной кисти, глядя в его глаза. окаймлённый коричневыми ободками зелёный лёд подначивал её, спрашивая каждый раз - что, не можешь? во взгляде супруга в такие мгновения ей чудилась спрятанная насмешка. как будто он сравнивал её с кем-то, и улыбался про себя. в самой глубине вило себе гнездо затаившееся покамест безразличие. простыни были мягкие и шелковистые, отбеленные на февральском снегу, с кружевными прошивками, тюфяки воздушными, покрывала нежные, как пушок на коже младенца, но фее неуютно и неприятно. ей кажется, что на ложе из соломы и осоки, покрытом мхом, ей будет слаще спаться, ей будут сниться сны, отличные от видений, мучающих её в лесу - бесконечной чреды пустынь, запорошенных белым до бесцветности снегом, о небе цвета полуденного солнца и о воде цвета неба. спальня была привольно обставлена мебелью, соответствующую вкусам лесного народа. тёплый цвет древесины и тканей вызывал раздражение. камин, как одобрительно заметила фея, уже прогорел. она опускает ноги на пол, безупречно чистая древесина приятно холодит стопы, пока она идёт к окну. само окно, неправильной формы оплывшая арка, затянутая прозрачным стеклом, было достаточно большим, чтобы впустить свет в спальню, но не более того. она смотрит на лоскутное покрывало леса, расстилающееся внизу, меняющееся с каждым временем года: серебристый и чёрный зимой, нежная зелень и палевые весенние краски, сменяющиеся летними оттенками зелени мясистых и глянцевых листьев, сказочных ландшафтов лесных долин и речных коридоров, заплетённых лианами, превращающих тропы в замковые коридоры и стены с пропастями, шпилями и подвесными мостами, сверкающими бледными звёздами лесных цветов и яркими зевами бромелиевых, пока летнее пекло не приглушит краски до пыльно-зелёного и не наступит яростная осень, расцвечивающая лес всеми оттенками красной части спектра. над горизонтом в блеклой дымке поднимается иззубренная линия горных вершин, их силуэт настолько правильный и непостижимо совершенный, что её горло перехватывает спазм восторга. там, над поясом вечной мерзлоты, среди ледниковых озёр, обсосанных ледником валунов и острых скал, танцевали в вихре снежинок её сёстры - такие же холодные, угловатые, прекрасные и отрешённые от глупого буйства тёплой жизни внизу, свободные от пахнущих похотью прикосновений самцов, изящные и великолепные, блистающие замёрзшей красотой нездешнего мира. в закрученных столбах морозного воздуха они поднимались выше вершин деревьев, выше высоких скал, стремясь к небу и вечному холоду стратосферы, туда, где небо уже не выцветает в ультрамарин в зените, а чернеет, и земля начинает серебрящейся чашей уходить вниз. на земле, в лесу, под зелёными и коричневыми кронами, было сумрачно и сыро, пахло зарождающейся и вечно возобновляющейся жизнью, прелыми листьями и корой, поднимались струи тёплого воздуха, прижимая её к земле. на подоконник, в переливающейся всеми цветами радуги раковине, лежит трубка шиана. отвратительная, низкая привычка всех выходцев из простонародья и солдатни, к которой пристрастился её супруг, вызывала отвращение. её ненависть имела глубинную подоплёку. фея видела, как ронин склоняется к шиану, и выдыхает долгую ровную струю дыма в его открытый рот. их губы почти соприкасаются, ленточки синеватого дыма завиваются вокруг голов бесформенными вуалями. в этом жесте столько неприкрытой грубой эротики, что по спине пробегает маленький электрический разряд. листья, которые они курили, приятно пахли, но сама привычка была отвратительна. тишком, тайно, она как-то пробовала курить - едкий дым заставлял гортань спастически сжаться, на глаза наворачивались слёзы, и казалось, что она выплюнет свои лёгкие в лающем кашле. от медового оттенка стекла было неуютно, фее казалось, что кто-то посторонний смотрит на неё из зазеркалья, образованного тёмной поверхностью лесного массива и стеклом. приложив губы к блестящей поверхности, она прошептала: - кто там? она прошептала: - мне одиноко в тепле. - но никто или ничто не ответило ей. её отражение облачко с тёмными зёрнами глаз и клубящимися, как лунный свет, кудрями сливалось с силуэтами деревьев и гор. она произнесла эти фразы на известных ей языках, но отражение осталось безразличным и немым. иногда фее казалось, что деревья разумны, и они могут ответить на вопросы, которые она могла бы задать. но деревья всегда оставались немы и неприступны. отступив на шаг, она внимательно присмотрелась к своему телу. от щекочущих прикосновений волос соски заострились, а кожа покрылась мурашками. услышав слабый вздох за спиной, она быстро повернулась. шиан потянулся вниз, к тому, что пока было скрыто одеялом и простынями, выгибаясь и выдыхая через зубы. она отступила на шаг, задевая раковину. тонко звякнув, она упала на пол и разбилась, осколки разлетелись по полу. фея тихо вскрикнула и прикрылась распущенными волосами и руками, вжимаясь в угол. шиан открыл глаза, и натянул на себя простынь, вставая с кровати. наступил на осколок. капля крови показалась слишком яркой в солнечном свете. он криво улыбнулся ей. фея комкала кружева покрывала, стараясь завернуться плотнее, так, чтобы он не увидел её обнажённой. глупая и бесполезная попытка возвести стену, которая уже была тонкой и прочной, как базальтовые скалы у океана на другом конце света. - не стоит беспокоиться, леди, это напрасная трата времени я не прикоснусь к вам. это было сказано холодно, вежливо, беспощадно. она с детской обидой смотрела, как он одевается - медленно и нехотя, как присаживается на край скамьи - расчесать и вновь заплести косы. наблюдала, стараясь не встречаться с ним взглядом, не понимая этой внезапной холодности. - ну что, добилась? - в глубине глаз шиана она читала прохладную насмешку, всё ещё не оформившуюся в слова. он по-своему мстил ей - расчётливо и зло, за каждое отвергнутое прикосновение, за каждое оскорбление, услышанное от феи. ей это казалось ужасно несправедливым. шиан ушёл, тихо притворив за собой дверь. фея опустилась на пол, бесцельно сгребая осколки разбитой раковины. они тонко и сухо звенели между пальцами, как алмазный песок или стеклянная крошка.